— Погодите, Добродум Аполлонович, дозвольте уточнить, — выдал я, на что змейство его покивало. — Это, значится, с Полисом заокеанским, теми юнцами основанным, что в своих Полисах места себе не нашли. Да бес бы с местом — одного названия хватит, ихних «новый» бесконечных, — продолжил я, — чтоб потенциал воображения, а, как следствие, научный узреть. Даже названия толкового не измыслили, — припечатал я заокеанских тупней. — Всё «новым» обходятся. И с ними «научное сотрудничество»? — со скепсисом уставился я на Добродума.
— Всё так, — ехидно покивал леший.
— Что «всё»? — подозрительно уточнил я.
— Всё «всё», — гадски ответил злонравный Добродум, ухмыльнулся на рожу мою, праведным негодованием полную, но продолжил. — Всё же не одна сотня лет для многих Полисов прошла с основания, — выдал он.
— Ну да, полторы, — буркнул я.
— Пусть полторы. Но в своих, подчас и впрямь детских и безумных социальных экспериментах, они приходят к удивительно удачным решениям, — провозгласил Леший. — Так что Вильно сотрудничество в научной сфере с Новой Пацифидой угодно.
— Хорошо, вам виднее, — не стал терниться на пустом месте я. — Но тут у меня такой вопрос, а я-то там зачем? Есть Остромир Потапович, у него, ежели занят он ныне делами союза, есть секретарь, Люцина Перемысловна. Я не то, чтобы отказываюсь, да и права такого не имею, — признал я подло пролезшего в служебной иерархии выше меня лешего, — но таковое посольство, мыслится мне, должно осуществлять персонам, к Академии имеющим прямое касательство. А не планы на неё имеющие, вроде меня.
— В идеальном случае — всё, как вы сказали, Ормонд Володимирович, — выдал Леший. — Но не по нынешним временам. Вдобавок, — совершил он клешнёй сложный жест, — есть нюансы.
И поведало мне его злонравие «начерно» такую особенность потребного нам Полиса, как чрезвычайно «упрощенный» дуэльный кодекс, использующийся в Полисе моего назначения везде, где надо и не надо. Вплоть до «научных дискуссий». Что оправданно не забытой «фронтирностью» (как, кстати, и уникально малое количество летальных исходов таковых дуэлей). Но Остромира, двигающегося исключительно на «эфирной тяге», отправлять глупо. Или помрёт к бесам, или эфирно в прах вкатает местных, став персоной нон гратской. Да и «одного отправлять», поморщилось начальство, не стоит. Да и в Союзе Остромиру дел хватает.
Далее, вызванное всё той же фронтирностью несколько «заниженное» традицией положение женщин. По закону-то всё равноправно, а по факту есть чистая физиология, определяющая в условиях напряженных место даме с детьми и у домашнего очага. Нравится это дамам или нет — чистая физиология, выживание популяции, от которой не уйти. В ряде заокеанских полисов, к слову, «маятник» гендерных традиций качнулся в сторону феминизма. Что в ряде моментов было и неплохо. Но далеко не во всех.
В общем: Люцину дуэлить со страшной силой не будут. Но и слушать тоже, поскольку «не женское дело». А далее леший меня послал. Но не в посольство, а в библиотеку Академии. С соответствующим направлением и просьбой о консультации у этнографа.
— Сложилось так, Ормонд Володимирович, что связь с Новой Пацифидой нужна Вильно как в целом, так и академии. Ряд разработок перекликаются, будет не лишним и верным. Но в текущих реалиях отправить-то толком некого. А ваша, — смерил он меня взглядом, — персона выходит оптимальной. Не в последнюю очередь из-за страсти противоестественной к орудиям убиения.
— Не в первый раз вам, Добродум Аполлонович, заявляю: страсть сия весьма естественна, определена одним из трёх инстинктов, базово живому присущих, — отернился я. — Впрочем, ситуация понятна. Сколь надолго посольство?
— Пока удастся или нет, — пожал плечами Леший. — Я мыслю — в пределах месяца управитесь, но тут как пойдёт.
— Консультант от Академии? — уточнил я.
— Не будет, — отрезал Леший — Получите эфирофон и кодированный канал связи. О котором мне столь назойливо и не одну седмицу нудили, — злонравно буркнуло начальство. — Всё, ступайте в академию, Ормонд Володимирович. Сроку вам на подготовку седмица.
И пошёл я в Академию, думой тяжкой удручённый. Точнее, не вполне удручённый, но нагруженный. Месяц — это много. Бесовски много, да и что делать мне в Пацифиде ентой столь долго, не представляю, но в этом начальству доверяю: опыт у него немалый, даёт он средневзвешенную оценку, а детали я в Академии уточню.
А вот отсутствие академика какого… хм, а идея, вполне себе коррупционная и мне угодная, подумал коррумпированный я. Впрочем, надо будет разбираться.
С этими мыслями я в академию и вошёл, будучи служкой пойман, бумагами от него отмахнулся, да и сопровождён в библиотеку с заверением, что консультант вскоре будет. И впрямь, через полчаса, когда я в тома, припёртые библиотечным служкой, носяру совал, явилась дамочка годов тридцати, ярко выраженная «серая мышка», как бы каламбуристо это ни звучало.
