Это было вчера. Лоранс озабочена. Она видит перед собой улыбку Брижит. «Вы очень любезны», – это ее трогает. Такая дружба может быть полезна Катрин: она в том возрасте, когда интересуются всем происходящим в мире; я недостаточно рассказываю ей, отца она побаивается; с другой стороны, нельзя ее травмировать. Дед и бабка Брижит по материнской линии живут в Израиле, прошлый год она провела у них, поэтому и отстала от своего класса. Были ли в семье погибшие? Неужели она рассказала Катрин обо всех этих ужасах, от которых Лоранс сама столько плакала? Я должна быть на страже, мне нужно быть в курсе всего происходящего и самой просвещать дочь. Лоранс пытается сосредоточиться на «Франс суар». Еще одно чудовищное происшествие. Двенадцать лет. Повесился в тюрьме; попросил бананов, полотенце и повесился. «Накладные расходы». Жильбер объяснял, что в любом обществе существуют накладные расходы. Да, конечно. Тем не менее эта история потрясла бы Катрин.
Жильбер. Любовь. От слова «любовь». Каков мерзавец! «Мерзавец! Мерзавец!» – вопит Доминика в «зоне покоя». Сегодня утром по телефону она сказала мрачным голосом, что спала хорошо, и сразу повесила трубку. Чем я могу ей помочь? Ничем. Так редко можешь кому-нибудь помочь… Катрин – да. Значит, надо это сделать. Знать, как ответить на ее вопросы, даже опережать их. Раскрыть перед ней действительность, не испугав ее. Для этого я сама должна все знать. Жан-Шарль упрекает меня в том, что современность меня не интересует; пусть даст мне список книг; заставить себя прочесть их. План не новый. Периодически Лоранс принимает решения, но – почему бы это? – подлинного желания их выполнить у нее нет. Теперь все иначе. Ведь это для Катрин. Она не простит себе, если Катрин не найдет в ней опоры.
– Ты здесь, как хорошо, – говорит Люсьен.
Лоранс сидит в кожаном кресле, на ней халат; Люсьен, тоже в халате, у ее ног, смотрит на нее снизу вверх.
– И мне хорошо.
– Я хотел бы, чтобы ты всегда была здесь.
Они занимались любовью, потом наскоро пообедали, поболтали, опять занимались любовью. Ей уютно в этой комнате: диван-кровать, покрытый мехом, стол, два черных кожаных кресла, купленных на блошином рынке, на этажерке несколько книг, телескоп, роза ветров, секстант, в углу лыжи и чемоданы из свиной кожи; во всем непринужденность, ничего роскошного; при этом ничуть не удивляет изобилие элегантных костюмов, замшевых курток, свитеров, шейных платков, обуви в шкафу. Люсьен приоткрывает полы пеньюара Лоранс, гладит ее колено.
– У тебя красивые колени. Это редкость – красивые колени.
– У тебя прекрасные руки.
Он сложен хуже Жан-Шарля, слишком худ; но руки тонкие, нервные, лицо подвижное, чувственное, в жестах – изящная гибкость. Он живет в мире приглушенных звуков, тонких оттенков, полутонов, светотени, в то время как вокруг Жан-Шарля всегда полдень, резкий ровный свет.
– Выпьешь чего-нибудь?
– Нет, налей себе.
Он наливает себе бурбон on the rocks[15], по-видимому очень редкой марки. К еде он равнодушен, но гордится своим знанием вин и спиртных напитков. Он усаживается снова у ног Лоранс.
– Готов спорить, что ты никогда не напивалась.
– Я не люблю спиртного.
– Не любишь или боишься?
Она гладит черные волосы, сохранившие детскую мягкость.
– Не играй со мной в психолога.
– Да, ты дамочка, в которой с налету не разберешься. Иногда такая юная, веселая, близкая, а другой раз – ну просто Минерва в шлеме и со щитом.
Вначале ей нравилось, что он говорит о ней; это нравится каждой женщине, а Жан-Шарль ее не баловал, но, в сущности, все эти разговоры – пустое. Она слишком хорошо знала, что интригует Люсьена, вернее, тревожит.
– Все зависит от моей прически.
Он кладет голову ей на колени.
– Дай мне помечтать пять минут, что мы останемся вместе всю жизнь. Незаметно поседеем. Ты будешь прелестной старой дамой.
– Помечтай, дорогой.
Почему он говорит глупости? Любовь, которой не будет конца, – этого, как поется в песенке, «не бывает, не бывает». Но тоскующий голос будит в ней смутное эхо чего-то пережитого давным-давно, в другой жизни, а может быть, переживаемого сейчас, но на другой планете. Это неотвязно и вредно, как сильный запах ночью в запертой комнате, запах нарциссов. Она говорит довольно сухо:
– Я тебе надоем.
– Никогда.
– Не будь романтиком.
– На днях один старый врач отравился, держа за руку жену, умершую неделю назад. Случается и такое…
– Да, но зачем? – спрашивает она, смеясь.
Он говорит с упреком:
– Я не шучу.
Она допустила, чтоб разговор принял этот глупо-чувствительный тон, теперь нелегко будет уйти.
– Я не люблю думать о будущем: меня удовлетворяет настоящее, – говорит она, прижимая ладонь к щеке Люсьена.
– Правда? – Он смотрит на нее глазами, в которых с почти невыносимой яркостью отражается она сама. – Тебе со мной не скучно?
– Какой вздор! Меньше, чем с кем-либо другим.
– Странный ответ.
– Потому что ты задаешь странные вопросы. Разве у меня сегодня был скучающий вид?
– Нет.
