Нелегко рекламировать новую марку такого распространенного продукта, как томатный соус. Лоранс посоветовала Моне сыграть на контрасте солнце – свежесть. Картинка, сделанная ею, была мила: яркие краски, в небе большое солнце, прижавшаяся к горе деревушка, оливковые деревья, а на первом плане банка с фирменной маркой и помидор. Но чего-то не хватало: вкуса плода, его сочности. Они долго обсуждали и пришли к выводу, что нужно надрезать кожу, слегка обнажить мякоть.
– Ага, теперь все совсем по-другому, так и хочется в него впиться.
– Да, я решила, что тебе понравится, – говорит Мона. – Посмотри остальные…
От листка к листку легкие изменения формы, цвета.
– Трудно выбрать.
Жан-Шарль входит в комнату, зубы его блестят, белые-пребелые, когда он, улыбаясь, пожимает руку Моны:
– Лоранс мне столько говорила о вас! И я видел много ваших рисунков. Я в восторге от вашего Мерибеля[16]. Вы очень талантливы.
– Стараемся быть на высоте, – говорит Мона.
– Какой из этих рисунков пробуждает в тебе желание попробовать томатный соус? – спрашивает Лоранс.
– Они все очень похожи. Нет? И все красивые – настоящие маленькие картины.
Жан-Шарль кладет руку на плечо Лоранс:
– Я спущусь, помою тачку. Ты будешь готова к половине первого? Нужно выехать не позднее, если мы хотим попасть в Февроль к обеду.
– Я буду готова.
Он выходит, широко улыбнувшись.
– Вы едете за город? – спрашивает Мона.
– Да, у мамы есть дом. Мы ездим туда почти каждое воскресенье. Это разрядка… – Она чуть не сказала машинально «которая так необходима», но вовремя спохватилась. Она слышит голос Жильбера: «Это разрядка, которая так необходима», видит усталое лицо Моны, ей как-то неловко. (Не стесняться, не попрекать себя, не упиваться самокопанием.)
– Смешно, – говорит Мона.
– Что?
– Смешно, до чего твой муж похож на Люсьена.
– Ты спятила! Люсьен и Жан-Шарль – это вода и огонь.
– По-моему, это две капли воды.
– Ничего подобного.
– Оба они мужики с хорошими манерами и белыми зубами, умеют поговорить и употребляют после бритья aftershave.
– А, если ты об этом…
– Об этом, – она резко обрывает фразу. – Ну? Какой из вариантов ты предпочитаешь?
Лоранс снова рассматривает рисунки. Люсьен и Жан-Шарль употребляют лосьон после бритья. Ладно. А какой любовник у Моны? Ей хотелось, чтобы Мона поговорила о себе, но та уже приняла свой обычный замкнутый вид, от которого Лоранс робеет. Как Мона проведет воскресенье?
– Мне кажется, что лучший – вот этот. Деревня мне нравится, домики хорошо карабкаются по склонам…
– Я тоже предпочитаю этот, – говорит Мона. Она складывает бумаги. – Хорошо. Я смываюсь.
– Не хочешь выпить чего-нибудь? Вина? Виски? Или томатного соку?
Они смеются.
– Нет. Ничего не хочу. Покажи мне свое жилище.
Мона молча переходит из комнаты в комнату. Иногда щупает материю обивки, дерево стола. В углу салона, залитого солнцем, она опускается в мягкое кресло.
– Я понимаю, почему вы ничего не понимаете.
Обычно Мона дружелюбна, но иногда кажется, что она ненавидит Лоранс. Лоранс вообще не любит, когда ее ненавидят, а когда Мона – в особенности. Мона поднимается и, застегивая куртку, окидывает все напоследок взглядом, смысл которого ускользает от Лоранс, – во всяком случае, это не зависть.
Лоранс провожает ее до лифта и возвращается к столу.
С ощущением смутной обиды она засовывает в конверт отобранный рисунок и текст, составленный ею. Презрительный голос Моны. Что дает ей право превосходства? Она не коммунистка, но мистика пролетариата, как выражается Жан-Шарль, ей, должно быть, не чужда; что-то сектантское есть в ней, Лоранс замечает это не в первый раз. («Если есть на свете что-нибудь ненавистное для меня – это сектантство», – говорил папа.) Досадно. Из-за этого-то мы все запираемся в своем узком кругу. Если бы каждый проявил немного доброй воли, не так уж трудно было бы понять друг друга, говорит себе Лоранс с сожалением.
Обидно, думает Лоранс, никогда я не помню снов. У Жан-Шарля каждое утро наготове рассказ о том, что ему снилось: точный, немного вычурный, похожий на то, что показывают в кино или описывают в книгах. А у меня – ничего. Все происходящее со мной в толще ночи – подлинная жизнь, нечто существенное и неуловимое. Если бы понять, возможно, это помогло бы мне… (В чем?) Во всяком случае, ей ясно, почему она просыпается каждое утро в угнетенном состоянии: Доминика, Доминика, прорубившая свой путь в жизни ударами топора, подавляя и сметая все, что ее стесняло, а теперь вдруг беспомощная, барахтающаяся в слепом бешенстве. Они с Жильбером встретились «как друзья», и он не назвал ей имени другой женщины.
– Да и существует ли она? – сказала она мне с подозрением в голосе.
– Зачем ему лгать тебе?
– Он такой сложный человек!
Я спросила Жан-Шарля:
– На моем месте ты сказал бы ей правду?
– Разумеется, нет. Чем меньше суешься в чужие дела, тем лучше.
