Ей не жаль его; пробираясь к своей машине, она скорее ему завидует. Как она страдала в ту ночь в Гавре, когда он заявил, что предпочитает сразу же порвать; это было в самом начале их романа, она собирала данные о продаже кофе «Мокески», и он поехал с ней. Зависеть от мужа, от детей, ждать, просить милостыни он не желал. «Я его потеряю!» Она тогда ощутила боль, острую, как от физической раны. И снова, в прошлую зиму, после возвращения из Шамони. «Эти две недели были пыткой, – говорил Люсьен, – лучше покончить разом». Она умоляла; он не уступал, десять дней он с ней не разговаривал, десять дней ада. Ничего общего с благородными страданиями, которые перелагают на музыку. Куда более низменно: сухой рот, позывы к рвоте. Но было хотя бы о чем жалеть, чему огорчаться. Ему еще знакомы эта лихорадка, и отчаяние, и надежда. Ему везет больше, чем мне.
Почему, собственно, Жан-Шарль, а не Люсьен? – спрашивает себя Лоранс, разглядывая мужа, который намазывает апельсиновый джем на тост. Она хорошо знает, что Люсьен в конце концов отдалится от нее и полюбит другую. (Почему, собственно, я, а не другая?) Она к этому готова и в перспективе даже желает этого. И только спрашивает себя: почему Жан-Шарль? Дети уехали накануне вечером в Февроль с Мартой, в квартире тихо. Но соседи, благо воскресенье, по очереди стучат в стенку. Жан-Шарль в ярости ударяет рукой об стол:
– Мне это осточертело! Я сейчас пойду набью им морду!
После возвращения он стал раздражителен, обрывает детей, набрасывается на Гойю, ко всем придирается. Вернь – гений, ясновидец, но он так нетерпим, что в итоге прав Дюфрен: Вернь никогда не реализует своих планов. Предприниматель не вполне согласился с его проектом, нужно было подумать о собственных сотрудниках, прежде чем отказываться от дела, – теперь у нас из-под носа ушло целое состояние.
– Я попробую перейти к Монно.
– Ты говорил, что у вас замечательная мастерская, что вы работаете вдохновенно.
– Вдохновение не кормит. Я стою больше, чем зарабатываю у Верня. У Монно я получу по меньшей мере вдвое.
– Заметь, мы живем совсем неплохо.
– А будем еще лучше.
Жан-Шарль решил расстаться с Вернем, который столько для него сделал (хороши бы мы были без его авансов, когда родилась Катрин!), но прежде он должен сквитаться с ним на словах.
– Необыкновенные идеи, о которых все говорят, о которых не перестают писать, все это, конечно, прекрасно…
Почему, собственно, Жан-Шарль, а не Люсьен? Ощущение пустоты, что с одним, что с другим; но с Жан-Шарлем ее соединяют дети, дом, прочные узы; а Люсьен теперь, когда она уже ничего не чувствует, кажется совсем чужим. Ну а если бы она вышла замуж за него? Было бы ни лучше ни хуже, думает она. Почему, собственно, этот мужчина, а не другой? Странно. Оказываешься на всю жизнь с кем-то в одной упряжке только потому, что в девятнадцать лет встретила именно его. Она не жалеет, что это был Жан-Шарль, ни в коей мере. Он живой, горячий, всегда полон планов, идей, увлечен тем, что делает, блестящ, все его находят симпатичным. Верный, порядочный, красивое тело, отличный любовник. Привязан к дому, к детям, к Лоранс. Любит не так, как Люсьен, менее романтично, но крепко и нежно; ему необходимо ее присутствие, ее одобрение, он сходит с ума, когда она кажется грустной или хотя бы озабоченной. Идеальный муж. Она рада, что вышла за него, а не за другого; но все же удивительно, что это так важно и в то же время случайно. Никаких особых оснований. (Но ведь у всех так.) Существуют ли родственные души где-нибудь, кроме литературы? А старый врач, которого убила смерть жены? Это еще не доказывает, что они были созданы друг для друга. «Любить по-настоящему», – говорит папа. Люблю ли я Жан-Шарля, любила ли я Люсьена по-настоящему? У нее впечатление, что близкие лишь сосуществуют рядом с ней, а в ней самой, внутри – никого; только дочери, но это уже органическое.
– Нельзя быть великим архитектором, не умея приспосабливаться.
Звонок прерывает Жан-Шарля; он раздвигает перегородку, разделяющую комнату надвое, и Лоранс проводит Мону в ту часть, которая служит ей кабинетом.
– Ты меня здорово выручила, что пришла.
– Не оставлять же тебя на произвол судьбы.
Мона – хорошенькая, силуэт – в брюках и пуловере – мальчишеский, а улыбка и грациозный наклон шеи женственны. Вообще-то, она отказывается пошевелить мизинцем после окончания рабочего дня: и без того нас достаточно эксплуатируют. Но проект должен быть сдан не позднее сегодняшнего вечера, а она знает, что представленный ею макет не вполне подходит. Она осматривается.
– Вот это да, роскошно живешь! – Мона задумывается. – Конечно, вдвоем вы должны зашибать большие деньги.
Ни иронии, ни упрека: она сравнивает. Мона неплохо зарабатывает, но говорят – сама она не любит о себе распространяться, – что она из очень простой среды и вся семья у нее на руках. Она садится рядом с Лоранс, раскладывает рисунки на письменном столе.
– Я сделала несколько вариантов.
