Лоранс выпивает два бокала шампанского. Дюфрен объясняет, что в делах с земельными участками трудно провести границу между жульничеством и перепродажей: приходится идти в обход законов.
– Но то, что вы рассказываете, очень тревожно, – говорит Юбер. Он, кажется, в самом деле огорошен.
Лоранс обменивается с отцом понимающей улыбкой, они забавляются.
– Я отказываюсь в это верить, – говорит он. – Когда хочешь остаться честным, возможности находятся.
– При условии, что выбираешь иную профессию.
Марта снова поставила пластинку; они опять танцуют; Лоранс пытается обучить Юбера джерку, он старается, потеет, остальные смотрят на него с насмешливым видом; внезапно она прекращает урок и подходит к отцу, который спорит с Дюфреном.
– «Вышел из моды» – у вас эти слова с уст не сходят. Классический роман вышел из моды. Гуманизм вышел из моды. Но, защищая Бальзака и гуманизм, я, быть может, предвосхищаю завтрашнюю моду. Вы сейчас поносите абстрактное искусство. Значит, десять лет назад, когда я не клюнул на эту удочку, я вас опередил. Нет. Есть нечто неподвластное моде – ценности, истины.
Он говорит то, о чем Лоранс часто думала, не такими словами, конечно; но теперь, когда они произнесены, она узнает в них собственные мысли. Ценности, истины, сопротивляющиеся моде, она верит в них. Но какие именно?
На абстрактную живопись нынче спроса нет, но и на фигуративную тоже, в живописи кризис, чего вы хотите, такая была инфляция. Толчение воды в ступе. Лоранс скучно. Я предложила бы им тест, думает она. У вас страховка, по которой компенсируется только ущерб, нанесенный третьему лицу; велосипедист бросается вам под колеса; что вы сделаете – убьете велосипедиста или раздолбаете машину? Кто искренне предпочтет заплатить восемьсот тысяч франков, чтобы спасти жизнь незнакомцу? Разумеется, папа. Марта? Сомневаюсь. Что бы там ни было, она всего лишь орудие в руках Божьих: если Господь Бог решил призвать к себе беднягу… Остальные? Первая реакция, возможно, и была бы – не налететь, но потом, уверена, они бы об этом пожалели. «Жан-Шарль не шутил», – сколько раз за последнюю неделю она повторила про себя эту фразу? И опять повторяет. Может, это я ненормальная? Тоскую, томлюсь: что есть во мне, чего нет у других? Мне на этого рыжего плевать, но, если б я его раздавила, у меня на душе было бы прегнусно. Папино влияние. Для него нет ничего драгоценней человеческой жизни, хотя он и находит людей жалкими. И деньги для него роли не играют. А для меня играют; хотя и в меньшей степени, чем для них всех. Она прислушивается, потому что говорит отец: сегодняшней ночью он куда менее молчалив, чем в прошлые годы.
– Комплекс кастрации! Это уже пустой звук, поскольку им объясняют все. Представляю себе психиатра, который, войдя утром в камеру приговоренного к смерти, застал бы его плачущим. «Какой комплекс кастрации!» – сказал бы он.
Они смеются и продолжают спор.
– Ты ищешь слоган? Для какого продукта?
Отец улыбается Лоранс.
– Нет, я задумалась. Надоели мне их денежные истории.
– Я тебя понимаю. Они искренне убеждены, что счастье зависит от денег.
– Заметь, с деньгами легче.
– Я даже в этом не уверен. – Он садится рядом с ней. – Я тебя совсем не вижу последнее время.
– Я много занималась Доминикой.
– Она горячится меньше, чем раньше.
– Это депрессия.
– А ты?
– Я?
– Как твои дела?
– Праздничная пора утомительна. Да еще на носу выставка-продажа белья.
– Знаешь, о чем я подумал: нам надо вместе поехать куда-нибудь ненадолго.
– Вместе?
Старая нереализованная мечта; сначала Лоранс была слишком мала, потом появился Жан-Шарль, дети.
– У меня отпуск в феврале, я хочу им воспользоваться, чтоб снова повидать Грецию. Хочешь поехать со мной?
Радость, похожая на фейерверк. Ничего не стоит получить две недели отпуска в феврале, и у меня на счету есть деньги. Неужели бывает так, что мечта становится реальностью?
– Если дети будут здоровы, если все будет хорошо, я могла бы вырваться. Но мне это кажется чересчур прекрасным…
– Ты попытаешься?
– Конечно. Я попытаюсь.
Две недели. Наконец у меня будет время задать все вопросы, выслушать все ответы, которых жду годами. Я познаю вкус его жизни. Проникну в секрет, делающий его столь непохожим на всех, на меня в том числе, возбуждающий во мне любовь, которую я не испытываю ни к кому, кроме него.
– Я сделаю все, чтобы это удалось. Но твои-то планы не изменятся?
– Клянусь деревянным и железным крестом, солгу – так гореть мне вечным огнем, – говорит он торжественно, как говорил, когда она была девочкой.
Мне вспоминается фильм Бунюэля; он никому из нас не понравился. И все же долгое время я не могла от него отвязаться. Люди, замкнутые в магический круг, случайно повторили мгновение прошлого, и им пришлось восстанавливать распавшуюся связь времен, ускользать из западни, в которую неведомо как попали. (Правда, вскоре ловушка опять захлопнулась.) Я бы тоже хотела вернуться назад, избежать капканов, осуществить то, что было упущено. А что было упущено? Я даже этого не знаю. Мои жалобы и сожаления не воплощаются в слова. Но этот комок в горле мешает мне есть.
