– Хотя бы чашку бульона. Я приготовлю тебе бульон.
Она мне помешала. На чем я остановилась? Дорога в Дельфы. Мне нравился суровый светлый пейзаж, резкое дыхание ветра над летним морем; я не видела ничего, кроме камней и воды, оставалась слепа ко всему, что показывал мне отец. (Его глаза, глаза Катрин: мир видится им по-разному, но полным красок, волнующим; а я – слепа рядом с ними.) «Взгляни, – говорил он мне, – у этого скрещения дорог Эдип убил Лая». Это случилось вчера, эта история касалась его лично. Пещера Пифии, стадион, храмы; он объяснял мне каждый камень, я слушала, старалась изо всех сил: тщетно; прошлое не оживало. Я уже слегка устала удивляться, вскрикивать. Возничий[28]. «Потрясающе, а?» – «Да. Красиво!» Я понимала, чем может пленить этот высокий мужчина из зеленой бронзы, но потрясения не испытывала. Это рождало во мне чувство неловкости, угрызения совести. Я предпочитала часы, которые мы проводили в маленьких бистро, разговаривая за бутылкой узо. Он говорил мне о своих давних путешествиях: как ему хотелось, чтобы Доминика ездила вместе с ним, и мы тоже, когда подросли. «Подумать только, она побывала на Бермудах и в Америке, но не видела Греции и Италии! И все же она переменилась к лучшему, – сказал он мне. – Может быть, оттого, что ей был нанесен жестокий удар, не знаю. Она стала более открытой, зрелой, мягкой и судит умнее». Я с ним не спорила; я не хотела лишать бедную маму тех крох дружбы, которые он ей уделял.
С чего же нужно начать, чтобы раскрутить нить времени? С Дельф? Мы сидели в кафе над долиной; за широкими стеклянными окнами угадывалась ясная холодная ночь, мириады звезд. Играл маленький оркестр; было полно народу: американские туристы – две супружеские пары, остальные местные: влюбленные, компании молодых парней, целые семьи. Одна девочка лет трех-четырех вдруг принялась танцевать, крохотная, темноволосая, с большими черными глазами, в желтом платье, которое колокольчиком раздувалось вокруг ее колен, в белых носочках; она кружилась, подняв руки, в экстазе, точно обезумев. Она была во власти музыки, захвачена, ослеплена, опьянена, преображена. Жирная и добродушная, ее мать болтала с другой толстухой, покатывая взад-вперед коляску с младенцем; нечувствительная к музыке, к ночи, она время от времени бросала на маленькую менаду[29] коровий взгляд.
– Видел девчушку?
– Очаровательна, – сказал папа равнодушно.
Очаровательная девочка, которая превратится в такую матрону. Нет. Не хочу. Или я выпила слишком много узо? Я была зачарована этим ребенком, которого зачаровала музыка. Пусть будет нескончаемым это мгновение восторга. Пусть не растет маленькая танцовщица; пусть она кружится вечно, а я буду вечно смотреть на нее. Я отказывалась забыть о ней, стать вновь молодой женщиной, которая путешествует с отцом; отказывалась думать, что в один прекрасный день она станет похожей на мать и даже в памяти не сохранит свой образ прелестной менады. Малютка, приговоренная к смерти, к чудовищной смерти заживо. Жизнь убьет ее. Я подумала о Катрин, которую убивали сейчас.
Внезапно я сказала:
– Я не должна была соглашаться вести Катрин к психологу.
Папа взглянул на меня удивленно. Меньше всего он сейчас думал о Катрин.
– Почему ты думаешь об этом?
– Я часто об этом думаю. Я тревожусь. На меня оказали давление, я жалею, что согласилась.
– Вряд ли это ей повредит, – сказал папа невыразительным голосом.
– Ты послал бы меня к психологу?
– Ну нет!
– Видишь.
– В общем, не знаю; не было нужды: ты была очень уравновешенной.
– В сорок пятом я утратила почву под ногами.
– Было от чего.
– А сейчас не от чего?
– Есть, я полагаю, что есть. Вполне нормально, что у человека возникает чувство ужаса, когда он начинает познавать этот мир. Так было во все времена.
– Значит, успокаивая, его делают ненормальным, – сказала я.
Я вдруг поняла это необыкновенно ясно, меня как громом поразило. Под предлогом избавления от «сентиментальности», беспокоившей Жан-Шарля, ее искалечат. Мне захотелось завтра же вернуться, отнять Картин у них.
– Я тоже предпочитаю, чтобы люди выкручивались собственными силами. В глубине души я считаю – только не повторяй этого, скажут: до чего старик отстал – я считаю, что вся эта психология – шарлатанство. Ты найдешь Катрин точно такой же.
– Думаешь?
– Убежден.
Он принялся говорить об экскурсии, которую запланировал на завтра. Он не принимал всерьез мои тревоги. Естественно. А я не так уж интересовалась древними камнями, которые привлекали его. Было бы несправедливо с моей стороны на него за это сердиться. Нет, струна оборвалась не в Дельфах.
