Начнем с начала. Спешить некуда. Занавески я задернула. Лежа с закрытыми глазами, я перебираю наше путешествие, картину за картиной, разговор за разговором.
Взрыв радости, когда он спросил меня: «Хочешь поехать со мной в Грецию?» И все же я колебалась. Жан-Шарль уговаривал. Он считал, что я в подавленном состоянии. К тому же я согласилась показать Катрин психологу: он полагал, что в мое отсутствие им будет легче наладить отношения.
«Проделать путь до Афин в „каравелле“[26], обидно!» – говорил папа. А я люблю реактивные самолеты. Машина резко взмывает в небо, я слышу, как рушатся стены моей тюрьмы, моей узкой жизни, стиснутой миллионами других, о которых мне ничего не известно. Громады городских ансамблей и крохотные домики отступают, я лечу поверх всех заграждений, освобожденная от силы тяжести; над моей головой разворачивается беспредельно голубое пространство, под ногами стелются белые пейзажи, ослепительные и несуществующие. Я вне их: нигде и повсюду. И отец принялся рассказывать о том, что он мне покажет, о предстоящих нам совместных открытиях. А я думала: «Мне нужно открыть тебя».
Посадка. Теплый воздух, смешанный запах бензина, моря и сосен; чистое небо, вдали холмы, один из которых называется Гиметт; пчелы, собирающие добычу на лиловой земле. Папа переводил надписи на фронтонах домов: вход, выход, почта. Мне нравилось детское ощущение таинственности языка, возрождавшееся во мне при виде этих букв, нравилось, что, как в детстве, смысл слов и вещей приходил ко мне через папу. «Не смотри», – говорил он мне на автостраде. (Несколько разочарованный тем, что она заменила старую, в ухабах, дорогу его молодости.) «Не смотри: красота храма неотделима от пейзажа; чтобы оценить всю его гармонию, его следует изучать с определенного расстояния, не ближе и не дальше. Наши соборы часто волнуют издалека больше, чем вблизи. А тут совсем по-иному». Эти предосторожности меня умиляли. И в самом деле, Парфенон на вершине холма был похож на гипсовые репродукции, продающиеся в магазинах сувениров. Никакого величия. Но мне это было безразлично. Мне было важно ехать рядом с папой в оранжево-сером «ДС» – греческие такси странного цвета: черносмородинного шербета, лимонного мороженого – и знать, что впереди двадцать дней. Я вошла в гостиничный номер, разложила вещи, не чувствуя себя в роли туристки из рекламного фильма: все, что со мной происходило, было подлинным. На площади, которая выглядит, как одна гигантская терраса кафе, папа заказал для меня вишневый напиток – свежий, легкий, кисловатый, по-детски восхитительный. И я изведала смысл книжного слова «счастье». Я знавала радости, удовольствия, наслаждение, мелкие триумфы, нежность; но эта гармония голубого неба и отдающего ягодой питья, прошлого и настоящего, слитого воедино в дорогом лице, и душевного мира во мне – это мне было неведомо, разве что по далеким воспоминаниям детства. Счастье: оправдание жизни такой, как она есть. Оно обволакивало меня, когда мы ели барашка на вертеле в таверне. Видна была стена Акрополя, купающаяся в оранжевом свете, и папа говорил, что это святотатство; а мне все казалось красивым. Мне нравился аптечный вкус смолистого вина. «Ты идеальный спутник», – говорил папа с улыбкой. На следующий день он улыбался на Акрополе, потому что я ревностно слушала его объяснения: сима, му́тулы, гутты, абака, эхин[27], шейка капители, он обращал мое внимание на легкий изгиб, смягчающий жесткость горизонтальных линий, наклон вертикальных колонн, их округлость, тончайшую изысканность пропорций. Было прохладно, ветрено, безоблачно. Вдалеке я видела море, холмы, сухие домики цвета цельнозернового хлеба, и голос папы лился на меня. Мне было хорошо.
«Западу многое можно поставить в упрек, – говорил он. – Мы совершили крупные ошибки. И все же человек здесь реализовал и выразил себя с полнотой, не знающей себе равных».
Мы наняли машину; посещали окрестности и ежедневно, перед заходом солнца, поднимались на Акрополь, Пникс или Ликавит. Папа отказывался пойти в новый город. «Там не на что смотреть», – говорил он мне. Вечером он вел меня, по совету старого друга, в маленькое «типичное» бистро: пещеру на берегу моря, убранную рыбацкими сетями, раковинами, корабельными фонарями: «Это куда забавнее, чем большие рестораны, которые обожает мать». По мне, это была обычная ловушка для туристов, не хуже и не лучше всякой другой. Только вместо элегантности и комфорта здесь продавали местный колорит и затаенное чувство превосходства над теми, кто по протоптанной колее устремляется в роскошные отели. (Идея рекламы была бы: «Не будьте как все» или «Место, не похожее на все другие».) Папа обменивался по-гречески несколькими словами с хозяином, тот вел нас на кухню, поднимал крышки котелков. (Он поступал так со всеми клиентами, но каждый при этом считал, что ему оказана особая привилегия.) Они тщательно разрабатывали меню. Я ела с аппетитом и безразличием…
Голос Марты:
– Лоранс! Ты должна что-нибудь съесть.
– Я сплю, оставь меня в покое.
