— Тебе надо сейчас одно только: ничем не огорчать мать. Других горе погубило, а ее оно облагородило. Я-то ее уважаю глубоко. Вы с Витей ей жизнь спасли. Без вас она бы погибла, — добавил он, повинуясь глубокому своему в этом убеждению.
— Она и сейчас тебя любит, отец, — сказал Володя.
— Да, наверное, любит, — произнес грустно Николай Сергеевич. — Потому вы у меня и есть с Витей. Но иначе мы с вашей матерью не могли поступить… — объяснил он Володе, не надеясь, что такое объяснение будет ему и достаточным и понятным.
«Но это все Володя запомнит, — подумал он про себя. — А потом уже во всем и разберется. — И о Нине Степановне тайно подумалось: — Теперь ее любовь ко мне в вас, сыны».
— Мы-то с матерью твоей тоже жертвы войны, — продолжал он вслух свои мысли. — Если бы это все тебе понять? А может, и хорошо, что детям той поры невозможно понять. Понимание такого порождает в человеке тоску. Отнимает радость. Чувствовать-то вы чувствуете по-своему. А понимать и не надо. Тяжело, когда понимаешь. Не все это понимают, даже и фронтовики. Ты мой сын, как и Витя, хотя и выросли вы без меня. Но это потому, что… — Он хотел сказать, что мать любила его, а не Кадова, но сказал другое: — Отсекла нас война друг от друга с вашей матерью. Это судьбы многих.
— Я Кадова не могу представить своим отцом, — сказал Володя. — Если бы даже… — Он запнулся, пожал плечами и спросил с удивлением: — Как это он мой отец? Странно! Я эти дни об этом и думал. Его ставил рядом с собой… И с тобой, отец. Как это, вместо тебя — он мой отец?
Было тихо возле дома. Они сидели под дубом на лавочке. Все ушли на озеро. Посуда оставалась на столе неубранной, только прикрытой скатертью. Это было вопреки обычаю Ольги и Зои Петровны.
Пришли Витя и Миша с поля. Витя как-то значительно поглядел на Володю. Остановился, не доходя до стола. А Миша сказал, устало присев на скамейку:
— Папа, Осипов тебя просит зайти в мастерские.
— Зайду, — ответил Николай Сергеевич. — Мама у озера, велела сказать, как придете. Она вас покормит.
Витя позвал Мишу, и они ушли к озеру. Николай Сергеевич, заметив, с какой настойчивостью Витя увлек Мишу, спросил Володю:
— Вите ты сказал о Кадове?
— Рассказал, — ответил Володя. — Я должен был ему рассказать. Он ведь мне все письма твои отдал. «Вот, говорит, отец и во время войны тебя своим сыном называл. И бросать не собирался». Это Витя мне сейчас уже сказал.
Николай Сергеевич встал, как бы прерывая разговор.
— Давай, сын, на этом и поставим точку. И о Кадове больше ни слова.
Миша и Витя пообедали. Володя предложил им сходить на лодке к щучьей заводи.
— Да ничего же не поймаешь, — сказал Миша. — Завражный говорил, что не имается.
— А может, и поймаем, — не унимался Володя. — Побудем вместе. А то целыми днями друг друга не видим. Мы ведь скоро уезжаем. Да и не главное — имается или не имается.
Володя, и Галя со Степушкой, и Зоя Петровна уехали из Озерковки. В доме сразу утихло, стало пусто. Будто кончился праздник, гости разъехались и увезли с собою привычное. Больше всего не хватало Степушки. О нем заскучала и Нина. А Николаю Сергеевичу стало тоскливо еще и оттого, что между ним и Володей оставалось вроде бы что-то недосказанное.
В такой грустный час Николай Сергеевич с Ольгой вышли на берег озера. До этого им не удавалось так вот на досуге погулять вместе. Жара под вечер спала, от озера отдавало свежестью воды и запахом вялой травы.
— Уехали, — как бы пожаловалась Ольга. — Как там Галя будет с маленьким? Зоя Петровна не очень любит хозяйничать. Гале трудно будет. Я бы ее со Степушкой взяла к себе в Ленинград, пока Володя в плаванье.
Николай Сергеевич удивился:
— Как это взяла бы?..
— Володе было бы приятно, — сказала Ольга. — И Степушке ласки бабушкиной побольше надо. Так важно доверчивость и доброту в человеке с самого начала зародить. Нас в детстве этому мимоходом учили. Не работа ведь… доброта… — посетовала Ольга, вспомнив свое детство. И сразу же переменила разговор: — Мы бы все поближе сошлись с Володей и Галей. А Зоя Петровна поймет.
Николай Сергеевич уловил в словах Ольги нить связи со своими мыслями о Володе. Они сейчас его больше всего и тревожили. Но были в нем тайной. И вот Ольга давала ему возможность открыться.
— И я о Володе думаю. Как у него?
— Что тебя волнует? — участливо спросила Ольга.
— Этот Кадов… От него можно всего ожидать, — неопределенно высказался Николай Сергеевич.
— Главное не в том, что скажет Кадов Володе. Главное, что у человека в сердце. Фальшь, так она и выйдет наружу. Может, Кадов и раньше знал, кто ему Володя. Но молчал, потому что другие не знали.
Николай Сергеевич удивился совпадению мыслей.
— Он вроде бы как не тот, кем хочет казаться… — и осекся, не высказав до конца свою мысль. Кадов определенно напоминал ему в чем-то Кадотова, генеральского сынка. Напоминал не только схожестью фамилий.
