Через неделю вылетел туда и Николай Сергеевич. Анна Феоктистовна ровно бы все предчувствовала. Рвалась в родное село, чтобы там и закончить последние свои дни…
Из Озерковки писал Нил Покладов. В коротких и редких письмах сообщал сухо, что следит за домом. Чинит крышу, которую пора бы уже и перекрыть. Сделал ставни на окна и щитки навесные на веранду.
От писем Нила веяло миром. Николай Сергеевич ждал каких-то слов о Юлии. Но Нил о Юлии умалчивал. Наверное, не было никаких известий.
Каждую весну писала и Клава. Сообщала, что они с Димой «вскопали загороду дяди Степана, насадили в ней всякой всячины»…
Но из последнего письма Клавы видно было, что на приезд их она уже не очень надеется. «Может, и надумаете. Приедете ненароком…»
Других вестей из Озерковки не было. И Николай Сергеевич успокаивал себя мыслью, что все тревожащее его отойдет совсем со временем.
Странное появление Нины Степановны тоже забылось. «Да и она ли это была?..» — напрашивались сомнения.
И все же где-то подспудно тлело глухое предчувствие, что незримо рядом с ним ходит беда. И таиться она от него долго не будет. Да и не может. Вот-вот возьмет да и выйдет из своего укрытия и отомстит за то, что он все это время старается забыть ее. И это предчувствие не обмануло его.
Все произошло в конце июня. Утром, в понедельник…
По утрам он обычно занимался проверочными расчетами и просматривал наиболее сложные чертежи. В отделе знали об этом и старались не отвлекать его текущими делами.
А тут приоткрылась дверь в кабинет, и он услышал:
— Николай Сергеевич, вас спрашивает дама… Очень просит, чтобы вышли, — сказал мягкий, не совсем ему знакомый женский голос.
Не поднимая головы, он старался угадать, кто сказал. Медленно, с неохотой, отодвинул бумаги. Встал.
Выходя из-за стола, успел взглянуть на высокие зеленые тополя за окном, все в ярком солнце. И от солнца, и от вида свежей зелени на деревьях недовольство прошло. «Что же это за дама, такая настойчивая?..»
В коридоре у окна он и увидел Нину Степановну. Увидел и не удивился ее появлению. Будто ждал.
Она стояла вполоборота к нему. И, как ему показалось, отрешенно смотрела вдаль, поверх железных крыш невысоких домов.
«Значит, все же решилась…»
Глянув на нее, тут же приметил, что ему больше всего помнилось: розовую мочку уха, до половины прикрытую прядью рыжеватых волос, капризно, до смешного поджатые губы…
Правой рукой она опиралась на высокий подоконник. Заметно волнуясь, стала постукивать пальцами по холодному серому мрамору.
Он подошел ближе… Но она и тут не повернула головы. Стояла прямо, независимая и обиженная. Эта осанка, молчание и гордый вид его удивили. Но он сразу понял, что ее привело к нему горе.
Он остановился рядом. Она ждала, когда он обратится к ней. А он, не зная, что сказать, молча смотрел, невольно уже взволнованный ее появлением.
За эти томительные и напряженные секунды, что они молча стояли вблизи, воскресло в его памяти многое. И он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы она улыбнулась сейчас так, как тогда на вокзале, в день его отъезда…
Наверное, и она проводы те помнила. Не могла не помнить.
Но он знал, что ничего прежнего не будет. И той Нины, что была на вокзале, нет.
И все же в чем-то это была та Нина. Почти что прежняя. И он почувствовал беспокойство, предвидя неладное с ней… Стоял и ждал слов о ее беде, которая все явственнее проступала в ее молчании. Да он и так знал, — иначе она бы и не пришла. А молчала все от той же гордости.
Она не выдержала и оглянулась.
Ни укора во взгляде, ни каприза. Была только тоска и усталость.
Ему казалось, что она не вымолвит ни слова. Но она проговорила как просительница:
— Я зашла, Николай Сергеевич… Мне нужно было вас видеть. Поговорить… давно… — И опять независимость во взгляде.
— Ну что же… — промолвил он, сбитый с толку ее тоном и взглядом, как бы обвиняющим его. — Я не предполагал, что у вас может быть какое-то дело ко мне… Думал, случайно здесь.
— Мы были когда-то… — проговорила она и смутилась. Чуть дрогнули губы, но в глазах тут же возник блеск. Словно она торжествовала большую победу над ним. Посмотрела с вызовом, и ничего больше не сказала.
Он хотел было спросить ее о матери и о том, как сама живет…
Но не спросил. Сказал, как говорят о чем-то давно утерянном:
— Что вспоминать теперь об этом, Нина Степановна.
Она секунду постояла, глядя на него все с той же недосказанностью. Поникла печально и опустила глаза. Потом странно заморгала, стала рыться в потертой черной сумочке. В этот миг жалость к ней взяла в нем верх.
Он предложил было пойти в зал, поговорить не на ходу. Но она, недослушав его, порывисто протянула ему конверт, сказала:
— Прости, Коля, если что не так… Если обидное что сделала. — Торопливо повернулась и пошла.
Он не пытался ее остановить, знал, что не остановится. Каблуки ее туфель застучали по каменным ступенькам. Она замедлила шаги на площадке нижнего этажа, где было широкое окно, но не оглянулась.
