Все перемешивалось в сознании — горечь, досада, неприязнь и одновременно жалость к теперешней Нине. Жалость к ней он проявил и в приезд в Ленинград во время войны. Это считал он своей ошибкой. Не надо было ему тогда приезжать в Ленинград. Мог бы догадаться. В письмах ее были намеки. Прошло бы какое-то время, кончилась война. И все решилось бы. Она осталась бы с тем моряком. А так, выходит, он разбил ее жизнь. Ни с тем она теперь, ни с ним. Похоже, что и не замужем. И не была больше замужем. Как и многие женщины, обречена на одиночество. И может, рада, что есть сын… Но вот сын ее теперь ищет отца. Носит фамилию и отчество другого. Не отца. Но мать вынуждена была скрывать от него правду. От этого остался черствый осадок в душе сына. Тут надо было говорить правду. Правда не оскорбит. Горе пройдет. Правда — не обман…
Встреча с сыном Нины Степановны его не очень беспокоила. Он уже взрослый парень. И ему можно все объяснить. То, что не сумела сказать мать, скажет он. Постарается, чтобы Витя понял мать и не винил ни в чем. И то объяснит, почему он в своих письмах к его матери называл его сыном… Не сложилась у него судьба с его матерью. Ничего не поделаешь…
С сыном Нины Степановны, как ему думалось, все было ясно. Но сама Нина Степановна не шла из головы. Теперь вроде бы он и не видел ее вины. Больше угнетало смутное осознание своего напрасного вторжения в ее жизнь.
Все мысли его невольно сводились к фронтовым письмам, в которых была вся его война. Почему эти письма она сберегала?.. И даже сын их прочитал… Все это вызывало какие-то неопределенные предположения, которых раньше не возникало…
В кабинет входили и выходили. Звонил телефон. Он слушал и отвечал невнимательно. Решения откладывал. В ходе серьезного разговора прервал конструктора Афанасия Петровича… фронтовика, хорошего своего товарища.
— Часто войну вспоминаешь, Афанасий Петрович?.. — спросил его безо всякого повода…
Афанасий Петрович недоуменно смолк на полуслове.
— Вот вспомнилась, проклятая, — объяснил Николай Сергеевич свой вопрос, — покою с утра не дает. Оказия такая ей представилась явиться передо мной. Она и рада… Напомнила о себе, как злая ведьма.
— Да, такое на всех находит… — отозвался Афанасий Петрович. — И верно, порой нахлынет, тут уж, как от любви, не вдруг отобьешься… Многие отмалчиваются, не хотят о войне говорить. Я тоже стараюсь не вспоминать. Нам, выжившим, как бы вторая жизнь дарена. У меня вот пять ранений. Но так незаметно внешне… — Смолк, подумав, видимо, что этой своей оговоркой напоминает Николаю Сергеевичу о нем самом.
И они как-то сразу перешли на особо доверительный, свой разговор…
— Да… Разные ситуации были… — сказал Николай Сергеевич. — Мне порой кажется, что все, что там случилось, и со мной и не со мной…
— Кого ни тронь сейчас из наших, у каждого своя рана.
— В том-то и дело… — подхватил Николай Сергеевич. — Иной бы и хотел другому в беде помочь, да невозможно. Беда у него такая уж особая… Очень личная.
На этом их разговор и кончился. Но они еще посидели молча, в раздумьях.
Афанасий Петрович Козлов и был тем самым конструктором, который поспособствовал переходу Николая Сергеевича с завода в конструкторское бюро.
И вот теперь Николай Сергеевич — начальник отдела, а Афанасий Петрович — только руководитель группы. Талантливый конструктор, мог бы и должность повыше иметь, но не было у него такого стремления и склонности к должностям. И сам Николай Сергеевич не тянулся к руководству. Но пришлось. «Как говорится, кому-то надо…» — рассудил он.
Уже начальником отдела он намеревался повысить оклад Афанасию Петровичу. Но не представлялось возможности. И вот в разговоре о войне чуть было не сказал, чтобы он потерпел. По сравнению с тем, что было пережито, оклады, деньги — такая мелочь, что и говорить вроде бы совестно. И думать стыдно.
У него чуть-чуть было не сорвались с языка такие слова. Но сдержался, остановленной другой мыслью: «Вот так мы порой и пригибаем совестливых людей. Наказываем их невниманием за их же скромность. Подумать только: не убило на фронте, повезло, так можно его теперь за это счастье и попридержать…»
Афанасий Петрович ушел, а Николай Сергеевич все не мог отделаться от навязчивой мысли: кого же ему напоминает Козлов?.. И в первую встречу на заводе эта мысль у него зародилась. Но отошла. Привык к нему такому, каким виделся за работой. И вот опять надавило на память… Среднего роста, поджарый. Светлые волосы и лицо вроде бы в мелких веснушках, как у мальчишки. Моложавый на вид, неторопливый и неназойливый. Не нахален, одним словом…
И вспомнился-таки один стрелок-бронебойщик. Тоже светловолосый паренек, из костромских или из ярославских. Афанасий Петрович вроде и был похож на этого паренька. Похож больше не внешностью, а какой-то своей незаметностью, неказистостью.
А было так. После ранения Костромичев только что возвратился в батальон, ставший в оборону. Пошел по окопам. Увидел бронебойщика, рыжеватого, в веснушках паренька… Он так все вроде бы и сидел возле своего ПТР.
