«Бабушка говорила, что я о Вовке знаю, — мысленно повторил он. — Так это не ты плакал тогда за дверью?.. Вовка, Витя… Конечно, Вовка, не Витя. Значит, костюмчики, ботиночки, игрушки, выходит, я тебе… и не тебе посылал!.. Выходит, ты… — И его изнутри обожгла сладостная догадка. Он сел на стул, не в силах устоять на одрябших сразу ногах. Глядел молча на Витю, не зная, верить или не верить…
И вдруг он увидел прикрытое свисавшими волосами «свое» ухо у Вити. Оттопыренное, большое, как у Мишки. С приросшей к щеке мочкой.
«Так вот на что глядела Ольга. Она все раньше меня поняла. Поняла, наверное, еще из письма. Почувствовала. Не могла мать послать к нему «чужого» сына… И Ольга в Вите выискивала схожие черты, жесты — с моими. Приметила, наверное, и эту костромичевскую склонность розоветь при малейшем смущении. Все она увидела…»
В память ворвалась смешная история, случившаяся с Мишкой. Нашло веселое, беззаботное настроение…
Миша в первом классе пришел домой из школы чуть ли не в слезах. Пожаловался, что мальчишки дразнят: «У Миши дар — уши радар!» Самого Николая Сергеевича дразнили похлестче: «Уши плошкой — хлебай ложкой!» А радар — это все же не плошка и не ложка. Но Мишу взяла обида. И он высказал отцу с досадой:
— Тебя бы вот так.
— В детстве всем прозвища придумывают. Тут главное не обижаться. Не подавать виду, что тебя задевает. Ну и что, что радар. Тут надо уметь остроумно ответить, — внушал сыну Николай Сергеевич. — И меня дразнили. И ничего…
— Тебя за свои уши дразнили, а меня за твои, — сказал Миша.
Николай Сергеевич расхохотался. И Миша повеселел от его смеха.
— Вот нашелся, что мне ответить, — сказал Николай Сергеевич. — Только знай: виновником тут был мой дедушка, твой прадед по бабушке. Это мне дядя Степан рассказывал…
Вспомнив всю эту историю, подумал о Вите, что, наверное, и его дразнили. Тоже как-то оригинально. Было желание спросить, но сильнее было другое — крикнуть: «Сын!»
Но и тут подступило сдерживающее спокойствие, как это часто бывает в избытке чувств. Порыв признания показался излишним. Будто кончилась неизведанная дорога и тревоги пути разом отпали. А новые тревоги, которых надо ждать, еще не осознаны…
Только потом, когда проводил Витю, он подумал о Нине Степановне: «Как же это она так?..»
Был изумлен ее поступком, странной и жестокой недобротой к себе самой, к сыну. И к нему, отцу ее Вити…
Но за этим вопросом, в самом вопросе крылась уже и разгадка: Нина не могла перешагнуть через не прощаемое другими и не прощенное себе самой… Она его, израненного на фронте, оскорбила предательской неверностью, обманом. Предала в тот момент, когда он шел на смерть… С годами это предательство все больше мучило ее. И сейчас жестоко терзает…
Эта мысль устыдила Николая Сергеевича. Не так уж и хорошо думал он о Нине.
Но он спросил себя: «А какой была бы жизнь, сойдись они снова?..»
И еще не ставшее мыслью чувство подсказало, что жизни не было бы. Не могло быть!.. И то, что выбрала она, было правильным. Может, это и не жестокость. Скорее жертва. Наверное, ей и нельзя было иначе.
А как бы поступил другой на месте Нины?..
Но кто этим другим мог быть?
Он не мог назвать другого. Он мог спросить себя только о том, как бы поступила Ольга? Но Ольга не могла его предать. Все же, как ни оправдывай Нину Степановну, это было предательство… Она поняла сама.
Ольга предать не могла. Но, может быть, Ольга и выжить не могла бы в то время?
Не могла бы, не выжила бы Ольга!..
«Нет, не выжила бы Ольга, — сказал он сам себе. — Это ведь правильно замечено, что сострадательный человек, большой воли и большой доброты, обрекает себя первым на гибель, когда она грозит многим!..»
И он сказал вошедшей к ним Ольге:
— Какое чудо, что мы все живы, Оля!..
Проводив Витю, Николай Сергеевич тут же ощутил какую-то перемену в доме…
И он сам, и Ольга стали другими. Изменились враз их отношения. Они избегали взгляда друг друга… А может, это только он прятал свои глаза от глаз Ольги?.. Видно было, что Ольга переживала. Ее терзали неведомые ему мысли. Казалось, что между ними возникла отчужденность. Вроде бы вначале, до ухода Вити, этого не было.
Сложного разговора и объяснений нельзя было избежать.
Оставшись наедине, он сказал Ольге:
— Ты, Оля, прости… Я даже не подозревал…
Она не сразу ответила, села на стул возле кровати.
— Дело совсем не во мне, — сказала она сдержанно. — Дело в детях… В твоих детях.
Его насторожило ее спокойствие и то, как она сказала в «твоих детях»… Возникло сразу «ты» и «я».
Но об этом подумалось неопределенно. И он не стал ни в чем переубеждать Ольгу. Взяла верх досада, что Ольга не так поняла его. Будто он считал себя виноватым в том, что у него есть Витя, а не в том, что он о нем ничего не знал. Раздраженный слегка ее непониманием, он сказал:
— Я не подозревал ничего, ты должна понять… Иначе я так не поступил бы. Выходит, сына бросил.
Его больше всего и мучило, что он не знал о Вите. Что тот вырос без него.
