Обиды и осуждения бывших жены и тещи не возникало. И упрека не было… Просто пришли в голову вполне реальные рассуждения некоторых людей той поры.
Ольге он этого не высказывал, сказал очевидное:
— С сыном у нее, видно, неладно что-то.
— Ты пощади, Коля, мальчика. — В словах Ольги была просьба. Будто он собирался совершить что-то недоброе по отношению к сыну своей бывшей жены.
От этого возник какой-то протест. Кто тут виноват?.. Хотелось уже не защищать, а обвинять.
— Как же я должен его щадить? — спросил он резко Ольгу. — Что же мне сказать ему, что я… — Он не договорил, досказала Ольга:
— Что же теперь делать, раз мальчик верит в это?
— А потом?.. — спросил он уже раздраженно. — Потом как ему все объяснить?
Он и сам хотел того же, о чем его просила Ольга. Но противоречил и себе, и Ольге, видя во всем случившемся что-то противоестественное, обидное для человека.
Витя пришел, когда они уже перестали его ждать. Щелкнул замок, открылась дверь. Нина крикнула из передней:
— Папа, к тебе… — оглянулась и смолкла.
— Что же вы, входите… — послышался ее голос.
Николай Сергеевич догадался, что за дверью Витя. Первым делом подумал о дочери, что она уже все знает. Парень мог сказать, что идет к отцу.
Он вышел на середину комнаты, чтобы видеть всю переднюю.
Рослый юноша с длинными волосами неловко переступил порог. Робко стал у двери, сделал еще несколько шагов. Нина опередила его, прошла сбоку, включила свет в передней.
— Папа, это к тебе Витя, — повторила она.
Юноша переминался с ноги на ногу. Окинув его взглядом, Николай Сергеевич перевел глаза на дочь. Успокоился: «Ничего о Вите не знает».
— Прошу, прошу, пожалуйста, — сказал как-то казенно, почти официально. — Проходи, Витя, проходи, — тут же поправился, упрекнув себя: «Чего же играть в прятки».
На Вите была белая нейлоновая рубашка, плетеный галстук, узкие брюки, остроносые черные ботинки. Одежда и длинные волосы бросались в глаза и выделяли его среди тех парней, с которыми сталкивался Николай Сергеевич повседневно. Таких модников, или стиляг, как их неодобрительно стали называть, видел он разве что на Невском. С ухмылкой подумал: «Вот донашиваю свои прежние костюмы. В своих широченных брюках и тупоносых желтых ботинках выгляжу провинциалом в глазах этого парня».
И он впервые оценил, или, вернее, терпимо отнесся и к узким брюкам и к остроносым ботинкам: «А и неплохо на нем все это выглядит… И прическа… ну и что же, тоже ничего. Как на прежней гравюре…»
— Здравствуйте, — сказал Витя нетвердым голосом. Вошел в комнату, опять застыл на месте.
Его робость, застенчивая неловкость обрадовали Николая Сергеевича. «Нет, мальчишка неплохой, — заключил он мысленно. — А наряд что же, наряд — это мода. И неплохо даже на нем, неплохо».
— Здравствуй, Виктор, — протянул руку. — Проходи смелей.
— Мама сказала, что вы знаете… — начал было Витя, когда они оказались в комнате, и стушевался.
Николай Сергеевич кивнул, взял его за руку, подвел к дивану.
— Я тебя ждал… — сказал он ему, невольно разглядывая вблизи. — Садись.
Витя сел, а он помедлил, глядя на него сверху вниз, постоял… Русые волосы, густые, с чуть золотистым отливом. Белое лицо. «На мать похож», — отметил с тайной радостью. Сел рядом на диван.
Они остались вдвоем в комнате. Нина сразу же убежала на улицу, а Ольга, как только появился Витя, вышла в спальню, прикрыла за собою дверь. При ней Витя не упомянул бы о матери.
— Да, мать написала мне, что ты придешь, — с неловкостью и неохотой сказал Николай Сергеевич.
— Мама говорила… — силился объяснить Витя. Наклонил голову, разглядывая носки своих ботинок. — Раз мама все скрыла, так вы ничего и не знаете обо мне.
Они оба смутились. Николай Сергеевич — оттого, что знал все о Вите и вынужден делать вид, что не знает. Лгать… А самому Вите надо было объяснять то, чего никак не должен был объяснить сын отцу. Молчали какое-то время. Потом Николай Сергеевич спросил:
— Ты учишься, Витя? — Ожидал, что ответ будет отрицательным. Парень не по-школьному одевается — наверное, сам зарабатывает.
Витя разом поднял голову.
— Кончил десятилетку… только что. На завод пойду пока до армии. После в вечерний. А то маме трудно.
Николай Сергеевич одобрительно кивнул. Подумал о Нине Степановне: «Одна она». И в то же время внутри его отозвалось радостью, что одна.
— Да, да, — прошептал скорее в ответ своим мыслям…
Прошелся по комнате. Встал было и Витя.
— Да ты сиди, сиди, Виктор… Видишь, какое дело-то у нас с тобой вышло. Жестокая штука — война. Она в выжившем солдате на всю жизнь оседает. Грызет его как может. И детей его вдобавок еще преследует…
Он высказал неожиданно ту мысль, которая постоянно жила в нем. И оттого, что она была высказана, вскрывалась причина его и Вити запутанных и ложных отношений. Теперь можно было и многое другое объяснить. И он думал, как это Вите все объяснить. Что сказать, чтобы и самого Витю не обидеть, и мать ни в чем не обвинить.
— Многие дети без отцов, без родителей остались… — сказал он, не найдя пока никаких других слов.
