— Все это так, Коля, — опять спокойно и, как ему подумалось, холодно сказала Ольга. — И все не просто. Ты и сам еще не знаешь, как все может быть.
Он смолк, замкнулся в себе, насупился.
Ольга понимала его состояние. Понимала и его чувство вины перед сыном. И ждала, как он сам рассудит, не решаясь что-либо подсказывать и советовать.
Она опасалась, что из-за своей болезненной щепетильности, излишней требовательности он сочтет себя виноватым во всех осложнениях в семье. Станет раздражительным, нелюдимым. И это оттолкнет от него Нину и Мишу. Такое уже случалось. Остерегалась и другого, чтобы он не заподозрил, будто она упрекает его… Но и не говорить, делать вид, будто ничего не произошло, тоже нельзя. Умолчание было для него еще хуже. Вот он уже замкнулся, ушел в себя.
— Витя тебе сын родной. — Она старалась быть рассудительной. — Ты волен тут поступить так, как тебе велит сердце, твой отцовский долг. Витя много выстрадал вместе с матерью…
И он понял, что тут у Ольги не каприз, не самолюбие и не обида. Она дает ему право выбора, готовая сама пожертвовать. И это у нее искренне, осознанно. И смысл ее слов: «Дело в детях… в твоих детях» — стал для него ясен.
— Да нет, Оля… Что ты, — сказал он, отвергая ее мысли и сознавая в то же время, что она в чем-то и права. — Зачем ты так… ты же знаешь…
— Ты от этого, Коля, никуда не уйдешь, — продолжала Ольга раздумывать вслух. В словах были и боль, и печаль, будто предстояло ей с чем-то все же расставаться… — Нина и Миша все по-своему поймут. Они по-иному мыслят, чем мы. Всего им и не объяснишь. Им надо время, чтобы привыкнуть… как бы все ни решилось, — добавила она.
Тут были и тревога за дочь и сына, и забота о Вите. Такое ее участие к судьбе Вити вызвало чувство раздвоенности у Николая Сергеевича.
Витя мог быть у него единственным сыном. Так все, пожалуй, и случилось бы, знай он о Вите. Может, это счастье, что он не знал о Вите. Не Витино, а его счастье. Но счастье все же за счет Вити. И Нина Степановна тут поступила жертвенно. Этим искупила, свою вину, если она была у нее перед ним…
Сейчас он должен проявить заботу о Вите. Это главное. Самое главное… Но в чем она должна выражаться? Он был уверен в одном, что забота о Вите нужна больше ему, а не Вите. Вите его забота ни к чему теперь. Сын так прямо и может сказать, если начать с ним разговор о какой-то помощи. И как тут быть, какой ключ подобрать к сыну, выросшему без него?
В ту ночь, после ухода Вити, они оба долго не могли уснуть. Дети давно спали, Миша — на диване в столовой, Нина — в своей комнате.
Но был еще третий человек. Спал ли он сейчас? И что думал?..
Николай Сергеевич вздрогнул от неожиданного голоса Ольги.
— Нине и Мише… — сказала она и оборвала слова, почувствовав, что он вздрогнул. Спросила: — Ты уснул?
— Нет, — ответил он. Повернулся к ней. — Просто задумался. Думаю вот… Тебе будет Витя помехой, полезет разное в голову. Да и Нине и Мише, ты права, как к этому привыкнуть?..
Ольга молчала… Что ему на это ответить? И он прислушивался к своему внутреннему голосу. Ответил себе вслух:
— А кто тут виноват?.. Пережито страшное. — И сказал уже Ольге: — Детям сейчас трудно понять… Невозможно даже им все понять. Они войны не знали. Да и тебя она коснулась вскользь, не в самое сердце ударила.
Раньше он так никогда не говорил о войне. Избегал о ней вслух думать. Может, и сейчас не надо было вслух… Но он уже не мог сдержать в себе того, что прорывалось наружу.
— Она нам, выжившим, все еще продолжает мстить за то, что тогда пощадила… выпустила из своих когтей. До самой смерти не оставит. Будет напоминать о себе. И детям наша боль передается, наследует…
Он говорил отрывисто в глухую темноту комнаты. Ольга молчала. Он тоже смолк и прислушался к ней, удивленный ее молчанием. И подумал, что она ждет определенных решений о Вите. А что он мог сказать?.. Он сам ждал от нее ответа или совета. И забеспокоился, что Ольга умолчит о чем-то важном для него.
— Ты о Нине и о Мише что-то хотела сказать, — напомнил он ей.
— О Нине и Мише? — переспросила она, вздохнула. — Мне лучше, Коля, самой им все объяснить. Миша еще ничего. А Нина… — она сделала паузу. — Давеча, меня спросила, когда ты ушел, кто тебе Витя? Я сказала, что объясню. И это ее насторожило. С Ниной будет непросто!..
«Не у меня, а у матери спросила», — подумал Николай Сергеевич. Он тоже хотел, чтобы Ольга сама поговорила с Ниной и Мишей. Но просить ее об этом было тяжело. И он, понимая Ольгу, зная, что это значит, если она решилась уже поговорить с детьми, сказал ей:
— Ты добрая, Оля, очень добрая. Поймешь меня…
Он еще долго оставался в эту ночь один с той жизнью, которую однажды уже прожил сполна, — с войной. Выходило у нее много граней и сторон. Она многолика. Сейчас опять подкралась к нему невидимкой, с незнакомым еще ему, совсем иным лицом. А что она еще завтра преподнесет им всем?..
