— Этого я не заслужил… — Нотка в голосе выдавала горечь.
Нина сразу было не поняла, чего он, отец, не заслужил. Подняла взгляд. И тут же ее бросило в краску. Она не верит отцу, его словам. Жестоко оскорбляет его. «Он называет тебя отцом… И ты тоже называл его сыном…» Так она сказала, а вернее, все время думала.
— Прости, папа, я не хотела…
— Знаю, что не хотела, — тут же перебил он ее. — Но и хорошо, что сказала, не затаила подозрения. Это ведь право Володи, кого ему считать своим отцом.
— Я знаю это, — сказала Нина. — Но мне трудно.
— Для меня это честь, что Володя и Витя не считают меня плохим человеком. Нашли меня. И мне надо оправдать такое их доверие. И в себе надо многое преодолеть. Особенно в отношениях с Володей. Нелегко это, дочь. Я-то иначе не могу, но вам нелегко. Вижу, у тебя и за маму обида. Это все у тебя ложное. Ну, потому что возраст… Не надо тебе касаться этого совсем. И ты не переживай. Никто ничего у тебя не отнимает и не отнимет.
— Порой думается, что тебе дороже нас Витя и… — Нина смолкла, глядя в сторону.
— Мама это скорей бы тебя почувствовала, — Николай Сергеевич отошел к окну, испытывая досаду. — Глуха ты, дочка, к чему-то, к человеческой доброте глуха.
— Я не глуха, — с отчаяньем возразила Нина. — Я стараюсь разобраться. Ведь в других семьях разное бывает… — проговорила она чуть ли не плача.
Так вот еще в чем тут дело… в других семьях бывает. Вслух он сказал дочери:
— Я верю, что ты разберешься, дочка, сама разберешься. И мне ты тоже верь… И маме верь. Ей-то уж ты должна верить.
Когда начинал разговор с дочерью, он хотел было сказать о своем озерковском детстве. Но раздумал. Назидательность была не нужна. Дочь и без его объяснений знала, как он рос. Может, потому и живет в нем самом доброта, что он испытал доброту других. Но его доброта суровая, как и сама жизнь. Этого Нина, пожалуй, еще и не понимает. И лучше, если сама осмыслит.
Он смотрел в окно, молчал. Чувствовал, что Нина хочет его о чем-то спросить. Ждал ее вопроса. Обернулся на взгляд дочери.
— Папа, — преодолевая робость и стыдливость, произнесла Нина, — а ты тогда любил мать Вити?
— Любил! — ответил он прямо, без раздумий и не допуская никаких дальнейших объяснений.
Нина как-то поникла, спрятала лицо.
— Я люблю твою маму, — он подошел к дочери, взял ее голову в свои руки. — И тебя очень люблю, Нина. Очень люблю. И Мишу люблю, и Витю. Одинаково всех вас люблю, и каждого по-разному. Не могу я вас не любить. И Володю люблю, но только совсем по-другому. А без нашей мамы, дочка, я никогда не был бы счастлив. Тебе-то не надо ни в чем сомневаться. А мать Вити и Володи, если уж так тебе хочется знать, я и сейчас жалею. И уважаю. Она как человек заслуживает уважения. Но это маму не обижает.
— Спасибо, папа, — проговорила Нина с какой-то легкостью и непринужденностью, будто у них и не было трудного разговора.
В начале октября, в первую субботу, Витя пришел к отцу не один. Дверь открыл Николай Сергеевич. За спиной Вити мелькнула фигура парня в форме моряка торгового флота. Витя и моряк вошли в переднюю. Николай Сергеевич поздоровался с Витей и взглянул на парня. Витя, отступив в сторону, с задором воскликнул:
— Отец, отгадай, кто это?
— Володя!.. — Вырвалось у Николая Сергеевича. Твердости в догадке не было. Но иначе Витя и не спросил бы.
Моряк застенчиво улыбался. И тогда Николай Сергеевич, уже уверяясь, сказал:
— Здравствуй, Володя!..
Помедлил, приглядываясь пристальнее, шагнул к нему. Протянул руку, сжал его ладонь в своей руке. Обнял.
— Здравствуй!.. — повторил.
Ладонь у Володи была широкая и жесткая. Не такая, как у Вити. Чужая для Николая Сергеевича ладонь, непривычная.
И это ощущение незнакомой ладони остановило вдруг душевное движение.
Что дальше сказать Володе, Николай Сергеевич не знал. Растерянно замешкался. Ожидал Володю и был готов к тому, что Володя назовет его отцом и что сам он отзовется. Все это должно было произойти сразу же, как только Володя войдет в дверь. Но вот не произошло. Произошло другое, непредвиденное.
Молчаливое разглядывание друг друга затягивалось. Витя немо, с беспокойством взирал на отца.
— Ну, Витя, ты будь хозяином… Раздевайтесь, — стараясь побороть неловкость, проговорил Николай Сергеевич. И тут же окликнул Ольгу: — Оля, Володя приехал!
Володя стоял в передней возле вешалки. На лице как возникла, так и закостенела гримаса принужденной улыбки. Все трое улыбались, как перед фотографом.
Трудней всех в эти длинные секунды было Володе. Он пришел к человеку, фамилию и имя которого они с Витей носили. Надеялся, что сразу же возникнет доверие… Витя уверял, что так все и будет. Уговаривал не стесняться. Может, и советовал, как самому Вите советовал Миша, назвать Николая Сергеевича отцом… Но Володя оробел. То чувство, с которым он шел сюда, приглохло.
Было тяжело на него смотреть. Возникала унизительная жалость к парню, которую Николай Сергеевич не знал как преодолеть. Володя ускользал от его взгляда, прятал глаза.
Видя какое-то оцепенение их обоих, растерялся и Витя.
