Надо всеми этими мыслями брала верх забота о том новом, что свивалось теперь вокруг него. Возникал и утверждался род Костромичевых, корнем которого становился он, Николай Сергеевич. И уже копились повседневные дела, которые требовали его участия.
Витя работал на заводе. «Как-то он там?» Николай Сергеевич знал, что жаловаться или чего-то просить Витя не станет. Слышал стороной, что все складывается у парня неплохо. Им были довольны. И сам Витя говорит, что увлечен работой. И все же мнилось: «Сын конструктора Костромичева, начальника отдела, — у станка. Не в институте… Побочный сыночек, о чем говорить. Тихий, тихий папаша, а вот нате. Один выявился, да еще и другой где-то есть на радость жене».
Таких разговоров Николай Сергеевич о себе не слышал, но что-то подобное говорили о других. Значит, и о нем могли. Эти мысли возникали и потому, что о Вите были хорошие отзывы не только в цеху, но и среди конструкторов: «Смышленый парень, давно ли работает, а уже в чертежах разбирается…»
— Учиться бы твоему Виктору надо, — советовали доброжелатели.
— Да вот после армии, — отвечал Николай Сергеевич. И глубоко в душе возмущался, улавливая намек на то, что служба в армии — потерянное для парня время.
«А кому же тогда служить? Другим? — спрашивал себя мысленно и отвечал: — Или на земле уже вечный мир?»
Вслух говорил таким доброжелателям:
— Служба в армии — обязанность каждого.
Однажды заглянул в кабинет Афанасий Петрович. С ходу, как говорится, сказал о Вите, словно за своего сына радуясь:
— Твой-то молодчага. Золотые руки у парня.
Об институте ни слова. Для него то, что он приметил в Викторе — золотые руки, — было главным признаком таланта. Золотые руки без умной головы не бывают — вот что слышалось еще в словах Афанасия Петровича.
— Весной в армию пойдет, — сказал Николай Сергеевич. — Потом в институт хочет. В вечерний, — поведал доверительно и испытующе посмотрел на старого товарища.
— Ну что же, года два отслужит. Тут дело такое, — будто успокаивая, с неловкостью даже, рассудил Афанасий Петрович. — Армии нужны тоже не просто солдаты. — Подумал, подождал — и опять о золотых руках: — Редкий дар у парня. Не скажешь, что тут и лучше: быть конструктором или вот так все уметь? Завидую. Самому бы вот и придумать что-то и сделать…
Разговорились о приборе, с которым они долго мучились и с которым их так торопили. Изготовление деталей для этого прибора требовало тонкой, ювелирной работы.
— И Виктор включился, — не удержался Афанасий Петрович. — И не механически ведь все делает. Конструкторски, с хваткой, старается разбираться в сути.
Николай Сергеевич на заводе бывал часто. Заходил и в цех, где работал Виктор. Здоровался с ним, спрашивал обычное: «Как дела?» Не желая стеснять парня излишним вниманием, отходил. После разговора с Афанасием Петровичем решил посмотреть, как сын стоит у станка, поговорить.
Тут же и пошел на завод.
Витя склонился над деталью, будто вслушивался… В белом халате, сосредоточенный. Не сразу заметил, как подошел отец.
— Знаешь, над каким ты трудишься прибором? — сказал он Виктору, одновременно и спрашивая, и сообщая такое важное, что не каждому скажешь. Взял с его столика чертеж, объяснил, что за прибор.
Виктор остановил станок.
— Да ты работай, работай, Витя, — попросил он его.
Виктор смутился слегка. Мягко улыбнулся:
— Нет, папа, не могу. Когда так вот рядом кто-то. Не получается. Нет еще такого навыка. Тут надо время, опыт, чтобы добиться синхронности рук и головы.
— Ну что же, это хорошо, — сказал Николай Сергеевич. — Самое радостное состояние, когда… — он задумался, подбирая слово. — Все на внимании, осознанно… Значит, творчество, движение. — Смолк, почувствовав, что назидателен. — Ну, работай, Витя. — Отошел. — Да… Приходи сегодня, — сказал, обернувшись на ходу. — Миша скучает, неделю не был. От Володи письмо получил. Приходи обязательно, слышишь? — повторил уже настойчивее.
Ушел из цеха с ощущением своей правоты в отношении к сыну. Хотя беспокойство все же оставалось. Жило невидимо для других.
Но это был инстинкт родства. От него не уйти. Да и к чему уходить?
Постоянную заботу вызывал у Николая Сергеевича и Володя. Тут была другая забота. Порой думалось, что Володе меньше даже, чем Вите, нужна его прямая забота. Забота о Володе нужна была прежде всего самому Николаю Сергеевичу. А Володе необходимо лишь знать, что у него есть отец. С этим он связывал утверждение своего родословия. Он этого и не скрывал. Сквозило и в письмах, и в разговорах.
Писал Володя часто. И Николай Сергеевич ожидал его писем. Наивно, до чувства внутреннего стыда, радовался, когда узнавал, что Володя, возвратясь из плавания, написал ему раньше, чем матери. И сейчас, в цехе, сказав Вите о письме, он понял, что мать и бабушка не знают о том, о чем ему сообщил Володя. А Володя сообщил ему о своем намерении жениться. Спрашивал, советовался.
Витя не утерпел бы, выпалил: «А Володька-то, папа, жениться надумал». Но Витя промолчал. Значит, дома не знают.
