Может, документы какие о ремонте дома Нил попросил переслать?
Разорвал конверт, вынул из него другой, более плотный. На том был озерковский адрес, написанный другим почерком.
Он этот почерк сразу узнал. Обомлел, предчувствуя недоброе. Движение рук само собой остановилось, и он машинально отбросил письмо.
Эту слабость — медлить, оттягивая узнавание о неприятном, — он в себе давно замечал. Объяснял все шутливо самозащитой организма, инстинктом адаптации. В этом письме явно предугадывалось мерзостное…
Прошла мимо Нина.
— Папа, ты что?
— Ничего, ничего, — откинулся на спинку дивана. — Устал, день трудный выдался. — Взял конверт, стараясь казаться спокойным.
Мелкими, четкими буквами, как и в прежнем письме, испещрены листки тетрадочной бумаги.
Понял все с первых слов.
Письмо также начиналось без обращения к кому-то конкретному. Вроде бы с невинной обычной фразы:
«Ваша почта работает исправно. Вы, конечно, получили мое первое письмо…»
Далее излагалось «на всякий случай», что было в первом письме. И он, опять подчиняясь своему инстинкту, не стал подробно читать, пробежал бегло по строкам. Сунул листки обратно в конверт.
Ольге не сразу сказал о новом письме. Поколебался, сомневаясь, нужно ли показывать. И все же что-то подтолкнуло показать.
Он подал ей конверт, сказал коротко:
— Вот посмотри, второе. Семен опять получил. О Юлии, — пояснил он, видя недоумение Ольги. Вышел, чтобы не мешать ей читать.
Курил на балконе.
Вернулся. Ольга сидела какая-то потерянная.
— Прости, — сказал он ей. — Не надо было тебе показывать.
— Надо было, Коля… и мне прочитать. — Она сжалась, как при недуге, который хочется скрыть от другого. Лицо посерело, сузились глаза, будто меньше в них стало света. — Что же, он женился на ней… на Юлии? — спросила, не доверяя своему пониманию прочитанного.
Николай Сергеевич уставился на нее странным взглядом, будто она мешала ему что-то расслышать. «О чем она говорит?..»
— Ты не прочитал? — догадалась Ольга. — Выписку из свидетельства об их…
— Об их… — произнес он не вдруг. — Его с Юлией?..
— Да, — сказала она. — Он выписал… — машинально потянулась к листкам письма, лежавшим на диване. Но рука задержалась.
Он взял листки и тут же, как подтолкнутый, опустился на диван. Зашуршала плотная, издающая вроде бы звон бумага…
На третьей странице, с особым выделением, как это делали заправские писаря, была приведена выписка из свидетельства о браке Кадотова Юрия Андреевича с девицей Григорьевой Юлией Степановной. Свидетельство было выдано Управлением по гражданским делам немецкой комендатуры.
«В первом-то письме я не решился это сообщить, пощадил. Подумал, что лучше будет вам Юлечку считать погибшей. Я это и учел. Но вот одумался и написал, как тогда случилось. После-то уж жили мы с супругой, Юлечкой моей, мирно. Тут надо понимать женскую психологию. До самого ухода из города, как Красной Армии туда прийти, все у нас было хорошо. Ну а потом судьба разлучила, но не по воле Юлечки. Так уж вышло».
Расписано было до малейших подробностей, как они жили.
«Счастливо, в довольстве, в то время как кругом ел голод и косила людей смерть. Так бы и прожили. Может, ведь и дитя живо, ждали его».
Николай Сергеевич отбросил листки. Будто растравляли, тыкали иголками в живые раны. Слова терзали душу. Его, Николая Сергеевича, душу. А вернее — душу Николки.
Запутывалось и переворачивалось все в сознании. Возник и разразился, как эхо в безлюдном храме, разговор с Татьяной Тимофеевной о сожительнице полицая… Та все же вернулась из неметчины. Вернулась как бы и невинной. Жгли, выпячивались наружу недомолвки, намеки Татьяны Тимофеевны: «Всякое в ту пору случалось с людьми-то».
«Может, «там» где-то и она от совести своей прячется? Как и эта, вернувшаяся. Дитя бережет, ограждает».
Сами собой вспомнились рассказы туристов, побывавших за границей. В разных городах и странах встречались они с боявшимися возвращаться на родину. Те подходили и ловили родную речь. Расспрашивали, не называя себя. Часто и с дитем, чтобы и оно услышало говор матери. Много там таких. И одна из них — чужая ему Юлия.
Но тут же ясной памятью он увидел свою Юлию. Она шла с ним по улицам белого июньского Ленинграда. Шла счастливая, юная. Девочка. И он гневно отринул от себя злую мысль. «Как мог… о ней». Внутренний голос подсказал: «Яд, отрава, отбросить прочь все эти мысли».
