Зоя Петровна была в голубоватом костюме из модной материи, названия которой Николай Сергеевич не знал. К светлым волосам ее и белому, не тронутому загаром лицу костюм очень шел. Обратив внимание на наряд Зои Петровны, Николай Сергеевич снисходительно, про себя, отметил, что «дама следит за модой». И «муженька своего» тоже любит «показать». Ни Ольга, ни он сам не питали пристрастия к одежде. Потому, наверное, ему и бросилась в глаза подчеркнутая изысканность и свежесть костюмов и Зои Петровны, и Ивана Евгеньевича.
«Предки Володькиной невесты приехали родителя глядеть», — повторил он в мыслях слова Вити. Что-то и в самом деле было «в предках» патриархальное. Но не очень. Николай Сергеевич упрекнул было себя в придирчивости к ним. Но и оправдание этому нашел — к родне как не приглядеться. Все это было внешнее впечатление об Иване Евгеньевиче и Зое Петровне. Все в них скорее умиляло Николая Сергеевича.
И верно, это впечатление без следа развеялось, как только они присмотрелись друг к другу. Иван Евгеньевич с интересом и пристрастием «прощупал глазом» современную квартиру, впервые им увиденную. Назвал ее «малогабаритной», сказал, что она «на манер скандинавских».
— Там тоже и потолки низкие, и все в миниатюре, — и тут же успокоил хозяев: — Все же лучше, чем жить в коммунальной.
С балкона полюбовались парком. Затем по приглашению Ольги Владимировны сели к столу, продолжая разговор.
Иван Евгеньевич охотно рассказывал о себе.
— Сразу Зою вызвал из эвакуации. Приехала с сыном, — говорил он о своих первых днях послевоенной жизни. — В сорок первом, уже без меня, родился, — сказал о сыне, глянул на жену с подчеркнутым вниманием. — А Галка, эта у нас после войны… — Неожиданно смолк. Отпил глоток чая и перевел разговор на другое, об их портовом городе.
Рассказывал Иван Евгеньевич о себе и о своей семье с подкупающей искренностью, без утайки чего-то из своей жизни… И Николай Сергеевич подумал с легкой завистью, что раз человеку так вот хочется все выложить, значит, жизнь у него открытая, свободная…
«А мне самому не решиться на такой разговор… до конца открытый», — признался он себе.
Заметил, что Зоя Петровна и Иван Евгеньевич избегают называть Володю его сыном. Наверное, заранее условились между собою щадить самолюбие Ольги Владимировны.
Она сама, первой, заговорила о Володе.
— Я к Володе и к Вите, как к родным, привыкла. Рада за Володю. Напрасно Галя не приехала…
Разговор о детях навел и на свою молодость, вроде бы кем-то отнятую у них. И, хваля свое время и сожалея, что оно было слишком суровым, они, каждый по-своему, посетовали на нынешнюю молодежь. Вольная она больно нынче и беззаботная. И все потому, что не довелось изведать того, что изведали родители.
— Они смелее, им все позволено. Не то что в свое время нам, — добродушно рассуждал Иван Евгеньевич. — Наши тогдашние строгости показались бы им смешными. Да это так всегда и бывает с молодежью. А мы ведь тоже «ломали». «С предками вели войну…» Так они нас теперь называют… Надо же придумать… Я — уже предок!
Посмеялись.
— Наверное, по-своему и правильно у нас тогда все было, — продолжал Иван Евгеньевич. — А они теперь к чем-то нас хотят поправить. Обычаи старины стараются блюсти. Мы нещадно боролись, а они находят в старине привлекательное. Те же вот свадьбы. Советуются. Серьезно это у них. Все так, как при наших «предках». И это им нравится.
«А что, и верно они симпатичные, хорошая пара…» — подумал Николай Сергеевич о Зое Петровне и Иване Евгеньевиче.
Разговорились о загранице. О морях и портах, о странах, в которых Ивану Евгеньевичу довелось побывать. Как там после такой войны относятся к нашим советским людям?
Иван Евгеньевич показал часы на руке. Отогнул обшлаг, чтобы получше их разглядели. Потом снял с руки и протянул Николаю Сергеевичу.
Часы были обыкновенные. Наши, отечественные. Такие всюду продавались в магазинах. Но Иван Евгеньевич сказал, что купил их за границей, на Брюссельской выставке. И себе, и вот Зое Петровне.
Подождал молча, пока Ольга Владимировна и Николай Сергеевич рассматривали их. Поглядел сам на них, не торопясь снова надел на руку.
— В Антверпене любопытный произошел случай. Подходит парень. Заговаривает. Чисто по-русски, как вот и мы с вами. Часы на руке. Тоже наши. Вот, купил, мол, русские, свои, значит. Что же, спрашиваем, на родину не возвратились, раз патриот. Мнется. Рыльце в пушку, намекаем. Нет, говорит, не предатель. Понял. Так прямо и сказал. Здесь, говорит, устроился. В общем, не жалуюсь. Семья. В фашистском лагере с женой познакомился. Мальчишкой схватили… Тоже, выходит, единая судьба у них, у пленных, у лагерников. А на родину, говорит, и тянет, да сложно теперь. Вокруг нас сомкнулось кольцо. Женщины подошли. Некоторые семейные, с детьми. Дети на двух языках говорят. А сами матери к чужому языку с трудом привыкают.
Николай Сергеевич, слушая Ивана Евгеньевича, мучительно страдал, что нельзя спросить этих русских женщин о Юлии. Могла быть и она с кем-то из них в фашистском лагере.
