— Ну вот, милый, и сбегай, — сказал старик. — На крыльце и увидишь. Два там заступка. Так оба и прихвати.
Миша ушел.
Семен Михайлович с Константином Семеновичем отошли к скамейке под старым тополем и там собрали доску, привинтили к мрамору алюминиевые рейки.
Миша принес заступы, передал их отцу. Николай Сергеевич приглядывал место для доски и ждал советов.
Старик сказал, видя его затруднение:
— Вот тут коли. Поближе к основе. Меж цветов и поставить. Ладно все и будет. — Подошел поближе, указал рукой.
Николай Сергеевич смирился с неожиданным появлением Мирона Кирилловича. Пригляделся к его облику. Подумал, что он уже стар. Может, старше Завражного.
Константин Семенович взял заступ, переступил через цветы. Споро выбрал продолговатую канавку штыка в полтора глубиной. Миша передал ему доску, и он поставил ее в канавку. Попросил посмотреть, ровно ли? Повернул, подвинул чуть вправо.
Старик взял в горсть землю, подался слегка вперед и ссыпал ее с ладони в канавку:
— Мир праху твоему, Дарья Максимовна! — вымолвил он.
Исполнили этот обычай предания праха земле и остальные. Миша и Нина проделали это с недоумением: всего-то навсего ставится доска с именем покойной.
Но для тех, кто знал Дарью Максимовну, это были ее похороны.
Константин Семенович засыпал канавку и плотно умял землю вокруг доски. Подгреб остатки ее, разровнял и разрыхлил.
— Я поправлю грабельками, ничего, — сказал Мирон Кириллович. — Полью водицей цветы.
Минута прошла в скорбном молчании.
— Вот вроде бы и местечко ее вечное определилось, — сказала Татьяна Тимофеевна. — Все же в родной землице, в отчей… — Вспомнила, видимо, о ком-то о другом, схороненном на чужбине. Всплакнула и перекрестилась.
И Мирон Кириллович следом перекрестился. Без нарочитости, а искренне и просто. От веры.
— Не глядите на меня-то, — обернулась Татьяна Тимофеевна к Мише и Нине. — В неметчине нас, сердешных, и не хоронили как людей… — Отошла. И уже сквозь всхлипы вырвалось нечаянно: — И доченьку-то ее, Юлечку, так вот. — И смолкла, будто кто-то ей запретил вдруг слезы.
Белая мраморная доска на цветочной грядке придала печальную торжественность безликой до этого братской могиле.
Кирилл Миронович переспросил Татьяну Тимофеевну:
— Дарья Максимовна? Из Озерковки, что ли? Так не Степана ли Васильевича супруга будет?
Татьяна Тимофеевна подтвердила. Кирилл Миронович покачал сокрушенно головой: «Поди ты…»
— Какая напасть-то! — вымолвил он. — Слышал об их несчастье-то. — Старчески вздохнул и спросил Николая Сергеевича: — А вы-то, уж теперь вроде и догадываюсь, Сергея Никифоровича сын будете? Слыхал, приезжаете… Как же, как же! И Степана хорошо знал, и отца твоего тоже видывал. Да кто в те поры не знал Григорьевых из Озерковки? Когда на станцию — пешком ли, на лошади едешь — к вам на мысок и завернешь… И Степан-то с Дарьей в Сытново на базар соберутся — тоже наш дом не обойдут. Я-то помоложе Василия Савельевича, отца Степана. А старики наши знались. Набожные были, что отец мой, Кирилл Антоныч Ободов, что Василий Савельевич. Вас-то тоже маленьким помню. Да об Ободовых и вы поди слышали?.. Как не быть разговорам? При колхозах не приходилось бывать у Степана. В выселье мы были, перед самой войной домой вернулся. В начале войны к Дарьюшке заходил, поговорили. Кто знал — последний раз… Живу к покою ближе, при кладбище. И могилку охорошиваю. Не знаю, как и сказать, верить слухам или нет? Дарью Максимовну будто погубил сын сытновского помещика Кадотова.
Старик распутывал клубок памяти. Его рассказ и касался того узелка, который рано или поздно должен распутаться.
Прошли к деревьям. Сели на скамейки под густой ивой. Скамейки были сделаны наскоро. Врыты в землю столбики, и на них доски положены и приколочены гвоздями.
Николай Сергеевич сел рядом с Кириллом Мироновичем. Старик был для него сейчас тем человеком, которого давно хотелось встретить.
Осторожно, как бы к слову, он спросил о сытновском помещике. Приходилось ли Мирону Кирилловичу его видеть. Интересовал не сам помещик, а сын, младший Кадотов. Но он спросил о помещике.
— Генерала-то? Как не приходилось, — отозвался старик. — Помню. В военном все любил показываться. Из Питера приедет, красуется. Тогда еще не генералом был. В германскую генерала выслужил. В гражданскую-то лютовал… Я в гражданскую в стороне стоял, чего греха таить. Не буду это скрывать на старости. А Степан-то и отец ваш — те в красных были. Василий Савельевич на что богомолец, но тоже бунтовал за красных. А мы, Ободовы, не включались. В эту-то войну — другое дело. Я к партизанам ушел. Разорение шло народу, гибель. Все с супостатом боролись. С прошлого года и сторожу покой погубленных ворогом. Много их, жизнь свою не щадивших. Как ратники, воители праведные лежат… Все вместе теперь.
Константин Семенович безучастно, посторонним, сидел на краю скамейки. Слушал и не слушал старика. Может, о генерале уже и знал от него. Татьяна Тимофеевна внимала молча. Тоже, похоже, не внове были для нее его рассказы. Миша и Нина пошли по кладбищу.
