В Сытново приехали днем. Остановились в пустующем Доме приезжих. Дом стоял возле дороги. Стены его, выкрашенные охрой, лучили зной. В бревна въелась земляная тяжелая пыль. Пахло тлением внутри помещения. Пылью было пропитано все в поселке. Печаль земли здесь была виднее, чем у них в селе, окруженном лесами.
Костромичевы заняли большую комнату. А Семен поселился в комнате поменьше. Отряхнулись, умылись с дороги. Зашли в столовую, в этот час совсем пустую, дремотную.
Николай Сергеевич с Семеном отправились к Татьяне Тимофеевне, а Ольга Владимировна с Ниной и Мишей решили осмотреть поселок с веселой, несмотря на разрушенность, церковью. Она стояла на пригорке и по-старинному красила село.
«Ничего еще взамен не придумано красивей церквей, особенно в селах…» — подумал Николай Сергеевич и сказал об этом Семену. Семен промолчал, кивнул, соглашаясь. И они пошли, глядя на эту церковь, окруженную кладбищенскими высокими деревьями.
Дом Татьяны Тимофеевны выглядел устроенней и уютней других. Не таким, каким видел его Николай Сергеевич в первый приезд в Сытново. Новое крыльцо, аккуратный заборчик. Все выкрашено зеленым. Вокруг деревца, кустики, щедро поливаемые.
Семен поздоровался с мужчиной, вышедшим на стук калитки.
— Константин Семенович… К вам вот приехали. — Поднялся на крыльцо.
Хозяин дома стоял босой, в коротковатых серых в полоску штанах, в коричневой выцветшей рубашке навыпуск. Коренастый и сухой. Не проявлял ни интереса, ни беспокойства. Выжидал, как жактовский монтер или водопроводчик, к которому пришли с просьбой в неурочное время.
— С Татьяной Тимофеевной надо бы вот поговорить. — Семен тоже был озадачен недружелюбием хозяина. — Николай Сергеевич — из Ленинграда. Дарьи озерковской…
Константин Семенович тут же сошел вниз, поздоровался с Николаем Сергеевичем.
— Как же, Татьяна-то рассказывала. А я и ума не приложу, зачем с городским человеком?..
Вошли в дом. Хозяйка захлопотала.
Узнав, что они не одни, кликнула внука. Послала, чтобы сбегал за гостями, разыскал их.
— К нам бы сразу и шли, что же ты, Семен Михайлович…
Пришли Ольга Владимировна с Ниной и Мишей.
Сели за стол в полутемной комнате. Деревца, росшие густо под окнами, дышали свежестью.
Татьяна Тимофеевна разгадывала время, его тайны…
В ту ночь, когда тетю Дашу увели из арестантской, слышались два выстрела на кладбище. В арестантской женщины притихли. Молча, каждая украдкой, перекрестились. И это, как перекрестились, Николай Сергеевич увидел за словами Татьяны Тимофеевны.
— Стреляли и раньше, и днем, и ночью, — говорила она. — Но так, для испугу. А то и по воронам, по голубям. А тут на кладбище. И не так, как раньше. Все мы и подумали об уведенной. Слов друг другу не сказали, а подумали… Разговоры сейчас ходят, будто и землю тогда свежую, разрытую видели. Потом-то уж, с той ночи, в тех кустах на кладбище часто слышалась стрельба.
На братскую могилу они в первый день своего приезда не пошли.
Татьяна Тимофеевна говорила, что самой пришлось пережить в страшные годы войны. Все это было не о тете Даше. И не о Юлии. Но Николаю Сергеевичу слышались их имена.
Ранним утром на другой день в Дом приезжих зашел Константин Семенович. Позвал на завтрак.
— Татьяна Тимофеевна и слушать не будет об отказе, — сказал он сразу же.
Позавтракали за тихими разговорами. И всем скопом, с Татьяной Тимофеевной и Константином Семеновичем, отправились к братской могиле.
Константин Семенович надел ордена — Красную Звезду, два ордена Отечественной войны, медали.
Николаю Сергеевичу и Семену Михайловичу было неловко — не догадались.
Братская могила находилась в начале кладбища. Ее не успели еще устроить. На разрыхленной перед обелиском грядке, огражденной деревянным барьером, росли цветы. По сторонам посажены деревца.
Следом за ними вошел на кладбище старик. Он был в черном выгоревшем пиджаке и суконных матросских брюках. Коричневые ботинки покрыты тонким слоем свежей пыли. От нее не было спасения.
Несмотря на свою поношенную одежду, старик выглядел опрятным. Будто пришел к торжеству.
Соломенную шляпу он снял, приближаясь к могиле, и держал в левой руке. Чистая белая рубаха с застегнутым наглухо воротом, окладистая пепельная борода, густые, тоже пепельные, волосы придавали старику благообразность и внушали уважение.
Он присоединился к пришедшим, как бы повинуясь своему долгу. Поклонился. Сказал почтительно: «Здравствуйте!» И стал чуть в сторонке.
Ольга Владимировна ответила на его поклон, посторонилась, Татьяна Тимофеевна назвала старика Мироном Кирилловичем. Константин Семенович тоже подошел к нему. Николай Сергеевич кивнул.
Старик остался среди них. Они стояли, не решив еще и не зная, как приступить к свершению обряда.
Выждав, Татьяна Тимофеевна сказала старику:
— Дощечку вот надо поставить. По Дарье Максимовне Григорьевой память. Из Озерковки она родом была.
— Дарья Максимовна? — переспросил старик. Склонил голову.
— Заступ бы нам, Мирон Кириллович, — спросил Константин Семенович.
— Сейчас, сейчас… — засуетился старик, намереваясь пойти к дому за тополями.
Миша вышел вперед.
