Дом дяди Степана на этот раз не хотел их принимать. Угрюмо и требовательно молчал. А они ничего не могли ему дать. И потому он гнал их, выживал. Они мешали ему, недужному, тем, что наступали на половицы, стучали дверьми. Все в нем скрипело, трещало, наводило на недобрые предчувствия.
В огороде и вокруг была одичалость. С кустов смородины свисали обглоданные листья. Деревья насуплены и напряжены, будто заняты той же мыслью, что и люди. Только дуб напротив веранды стоял могуче и гордо. Он тянул соки из глубины земли, доступные только его корням.
Утром, разбитый и усталый, Николай Сергеевич не утерпел, пошел к Семену. Сели в тени за стеной мастерских. О жизни села молчали. Бессмысленно было говорить. Знали оба, что надо пережидать. Семен находил себе работу в мастерских и всегда был при деле. Но при деле не таком необходимом, не обязательном. И, чувствуя это, сказал Николаю Сергеевичу:
— Тут такое у меня теперь… К будущему готовлюсь. К озимому севу и к весне. А зиму, оно, конечно, надо одолеть. Трудно. Но иначе как? Руки нашему брату нельзя опускать. Ну да, привычно, — объяснял он, боясь, что Николай Сергеевич не оценит его стараний. — Скотину убережем, так и в остальном не пропадем. Не прежние годы. Старики и те не помнят такой засухи. Василий, тот на болоте с мелиораторами. Высохло болото, так работать на нем самое время. Тоже, значит, под будущее делает.
— Миша с утра ушел туда к нему, — сказал Николай Сергеевич.
— Там у Васьки дела, — восхитился Семен.
— А мы вот денька через два уезжать собираемся.
И Семен согласился, не стал уговаривать подольше погостить.
— Да оно и верно, — сказал он. — Не отдых у нас в такое лихо.
В тот же вечер зашел на мысок Нил Покладов. Тоже, как и Семен и Клава, посочувствовал приехавшим. О себе сказал, что торопится. Вот приходится о корове думать. С озера по пути и завернул. Как не зайти. Слышал, что приехали.
Николай Сергеевич и на этот раз попросил Нила закрыть дом, когда выпадет время.
Все колхозные трактора были брошены на болото и устройство дороги через топи к Тонково. Об этом Семен и завел разговор с Николаем Сергеевичем, когда он на другой день опять пришел к нему. Семен вроде бы не совсем одобрял такие действия. Не мог смириться, что техника крестьянская не на полях, а на стороне где-то. Раз лето, должна она быть в поле. Словно бы речь шла о человеке, решившем делать не то дело: в сенокос — плотничать, а в жатву — рыбу ловить.
Он страдал, что лето проходило, а вокруг ни стожка сена. Это на их-то лугах-покосах? Николай Сергеевич понимал, что Семен сердится не на то, что осушают болота и строят дороги. Для него было немыслимо, что хлебороб не подходит к своим машинам — к косилкам, жаткам, к комбайнам, плугам и боронам. Вроде бы они и не нужны. А сам Семен мельтешит возле них. Отлаживает, смазывает. А они стоят забытыми. И это его выводит из себя.
В минуты находившего на него недуга он вышагивал поодаль от них, косился. Спотыкался, оступаясь на протезе. Иногда останавливался возле какого-нибудь «бездельника». Глядел в упор. Сплевывал в сердцах:
— Тьфу ты!
Отходил от греха подальше быстрым шагом. Поворачивался, просверлив лунку в сухой земле мертвой ногой. Чего доброго, в такую минуту он мог и покалечить «тунеядца».
Техника для Семена была живой. И потому обязана трудиться. С машинами, как и с полем, с землей, он разговаривал, делился своей мечтой по-крестьянски.
Но сердился он на свои машины оттого, что на другое ему, крестьянину, сердиться нельзя. На землю, на небо не годилось хлебопашцу сердиться, гнев проявлять. Это высшее. То, что и самого хлебороба породило. И как все случилось с землей, с небом — так и должно было случиться. На засуху Семен не роптал. Говорил смиренно, как и раньше мужики говаривали: «Как-нибудь уж. Не пропадем».
Иногда к мастерским к Семену подгоняли трактора. Подъезжали «дорожники» или «болотники». (Так Семен называл своих механизаторов, занятых на дороге и осушке болота.) Тут уж он, поворчав для виду, с прежним усердием брался за дело. Осматривал и налаживал их машины. Веселел. Потом опять угрюмо ходил по опустевшему двору своей базы.
Семен не доверял стоявшей без движения технике. И потому боялся, как бы ее, ненужную тут, не забрали туда, где она позарез необходима. Это было тайным страхом Семена. Он его и Николаю Сергеевичу не сразу высказал. Стыдился этих своих мыслей.
— Что слышно, Николай, — начал он разговор издалека. — В других-то местах как? Скажем, на сибирских землях или там в Казахстане, на целине, хорошие урожаи?
Николай Сергеевич ответил, что, по газетам судя, там выдался урожай. И тогда Семен спросил нетерпеливо:
— Уберут они его сами? С техникой-то как там? Достаток полный?
Николай Сергеевич не знал, как там с техникой. Но для сомнений оснований не было. Подумал было, будто Семена грызет совесть, что у них стоят комбайны, когда там их нехватка для уборки хорошего урожая. Но Семен тут же и выдал себя:
