Ольга Владимировна и Семен Михайлович ждали других сведений от Ободова. Таких, которые он не решался высказать сразу. Вернее, они не сами ждали, а видели, что их ждет Николай Сергеевич. И вместе с ним подозревали старика. Старик и сам догадывался, что его подозревают. И подходил исподволь к своему признанию. Вздыхал тяжко, замолкал.
И вот решился, сказал:
— Сын-то генеральский появился у нас тут до немцев. К сестре моей заходил с другими какими-то людьми. Будто бы эвакуировались. И остановились.
Николай Сергеевич спросил осторожно, боясь, что старик может и не сказать всего:
— А вы сами, Мирон Кириллович, видели его, сына-то, до войны?
Старик, похоже, такого вопроса и ожидал. Но отчего-то замешкался. Опасался, что не поверят тому, что он скажет.
— К сестре моей покойной наведывался. Этак лет за шесть до войны. Мы уже высланы были… Сестра-то у Кадотовых в молодости работала. И в Питере у них жила в услужении. Потом замуж вышла в Олюнкино… Все он у нее выведал о Степане Васильевиче. Сказала она и об отце вашем, что умер. Пригрозил, чтобы молчала, и ушел. Куда, уж не сказал. Фамилия была у него тогда не Кадотов, а Берестин. И документ на ту фамилию справлен. Сестра случаем увидела. А в войну открыто Кадотовым ходил. Дня за три до немцев пришел. Сестра мне и сказала, когда я к ней от партизан являлся. Она меня и остерегла… Дело-то прошлое. Спросили — так я и сказал. Не скажешь — под сомнение попадешь. Как было, так и было… Я и корю себя, что бы мне тогда Дарьюшку-то предупредить. Посоветовать бы уйти в лес.
Ольга Владимировна расслабила плечи, чуть склонилась. Она боялась, что старик встречался с сыном генерала, убийцей тети Даши… Такая встреча могла быть и случайной. Но все равно, как тогда было оправдать присутствие старика здесь, у могилы Дарьи Максимовны?
Словно бы чувствуя, какой на него наводится грех, Ободов сказал, заметив смятенность Ольги Владимировны:
— Разве думалось, что так сбудется! Да и сестра не сразу обмолвилась. Остерегалась. Да и как было не остерегаться.
Николай Сергеевич перенесся мысленно в прежнюю Озерковку. И правда, припомнил, Ободовы бывали в их старом доме. Подумал и то, что дядя Степан не стал бы привечать плохих людей. Значит, старик сказал правду. Не утаил в себе ничего. Мог бы ведь и этого не говорить.
Мирон Кириллович почувствовал облегчение, что высвободил душу: «Вот и все. А теперь уж сами, как знаете, обо мне судите». Как-то вдруг осел, обмяк, сделался жалостливым. Смолк. И вроде бы тяготился уже, что все еще живет на свете, а их вот нет…
В Сытнове Костромичевы пробыли еще три дня.
Семен Григорьев уехал сразу, как только установили доску. Вернулись с кладбища, посидели у Константина Семеновича и Татьяны Тимофеевны, и он заторопился к автобусу.
— Вы побудьте, а мне надобно домой, — сказал он Николаю Сергеевичу и Ольге Владимировне. — Такое дело. Все же лето, а ты вдали от поля. Не по-крестьянски как-то.
Уехал, несмотря на уговоры хозяев дома.
Костромичевы за эти дни обошли с Татьяной Тимофеевной места казней. Ходили и глухими тропками, и свежими, незаросшими.
За сельским кладбищем, в ложбинке, затянутой ивняком, решили посадить на вытоптанной площадке деревце. Мирон Кириллович показал им за своим домом молодой дубок. Они его и пересадили. Обильно полили, огородили. Старик взялся присматривать и ухаживать.
— Кончина к Дарьюшке, страдалице, тут пришла. Как же не приметить место, — с верой в добродетель, с состраданием сказал он. — Дерево и будет память держать по покойнице.
Перед отъездом наведались к могиле. И прямо с кладбища вышли к автобусу.
Озерковка встретила их безлюдьем.
Все, от мала до велика, с самого раннего утра уходили из села на озеро и на реку. Косили косами, срезали серпами, ножами и дергали руками в заводях осоку, уточник, разную другую водяную траву. По берегам и в низинах ломали ветки — ивняк, осинник, березняк. По ночам в лодках по озеру переправляли все к селу и перетаскивали вязанками от берега к своим домам.
Николай Сергеевич в первую ночь, как приехали из Сытнова, не мог уснуть. Метался, пока не утихало озеро. Оно настораживало странными, непривычными звуками. Наводило на разные мысли. Слышались осторожные плески воды, стук случайный, тревожный говор, шуршание травы и веток…
В полночь вышел из дому. Прошел на мысок. И там ловил движение озера. Гадал по глухому его гулу, скрытому во тьме, судьбу самих озерковцев. Они ожидали бедственную зиму. Бились из последних сил, добывая прокорм для своих коров-кормилиц.
А он вот скрытно выходил и подслушивал эту тайную от всего мира жизнь своих односельчан. И казалось в кромешной ночи, что беда охватила всю землю.
На этот раз Костромичевы чувствовали себя неуютно в Озерковке. Выглядели посторонними. Как не вовремя явившиеся гости.
В доме, в его комнатах, тоже находиться было тягостно. Будто только что вынесли из него покойника. Настораживала затаенность запустевшего помещения.
