Когда ехали с Осиповым, Николай Сергеевич все еще не верил, что едут на их Малое Клюквенное болото. Что так вот легко до него можно добраться. И Семену, наверное, не думалось, что погублено именно то их болото. Он тоже с детства его знал и давно не видел. Так оно и будет неувиденным жить в них обоих.
Николай Сергеевич понимал, хотя и не верил в то, что болота его больше нет и не будет. Будет поле. Такое поле, каких много. А болото было особым. Другого такого не сыщешь. Но вот пропало и оно. Единственное, может, даже на всей земле. Исчезло навек. А с ним исчезли мечта и сказка.
Осипову было не жаль этого болота. Он его не знал и не знает. Никогда не бывал на нем. И Мише не жаль. Он этого болота совсем не видел. Пришел сюда на разрытое место. Но Василий-то не мог не бывать на своем болоте. Как же он с такой легкостью ради обычного поля погубил необыкновенное болото?
Подошел Василий. Поздоровался с Николаем Сергеевичем и Осиповым. Не похоже было, чтобы в чем-то сомневался. Скорее наоборот. Сиял. Радовался.
Может, изменилось уже все у них в Озерковке? Другими интересами живут люди. Другой стала и озерковская молодежь. И не нужно ей какое-то там болото. И ягод не надо. Яблоки, апельсины, лимоны в магазин из теплых краев привозят. А тут какая-то болотная клюква да морошка. И сказки ихней, озерковской, «болотной», им не надо. А может, и само болото стало другим, не таким заманчивым? Не вызывало уже оно ни у кого из озерковцев мечту? Отошли уже песни «о ягоде морошке». Оттого и не жаль этого болота никому.
И Осипов, и Василий, и даже вот Миша, и мелиораторы говорили о поле, каким оно будет тут. Николай Сергеевич, растерянный, соглашался с ними молчаливо. Нелепо было утверждать, что болото — необходимее поля. И что зря они всю эту кашу с полем на этом болоте заварили. Но в душе нарастал протест. И хотелось его высказать. Или хотя бы навести кого-то на сомнение. Заставить и о другом подумать создателей этого поля и разрушителей болота. Дать им понять, сказать, что они не только создали, но и разрушили.
— А вы знаете, какая здесь клюква была? — преодолев в себе чувство огорчения, спокойно спросил он. — И не только клюква, а много и другой ягоды. Редкой теперь. Нигде ее, пожалуй, уже и не найдешь. — Хотелось смутить Василия и Мишу. Больше, пожалуй, Мишу. Да и Осипова урезонить. — А песен тут сколько напето девками! Выход на болото «за ягодой» был любимым праздником всего села.
«Больно уж много у них у всех благодушия», — подумал Николай Сергеевич об Осипове, Василии и мелиораторах, совсем еще молодых парнях. «А с землей, когда на ней работаешь, ею живешь, надо быть на равных. Чтобы и тебе, и ей было хорошо», — опять подступила строгая болезненная мысль. И он сказал примолкшим в какой-то вроде бы неловкости мелиораторам:
— Озерковка наша тем и отличается, что вокруг нее богатые болота. Уничтожить их — все равно что редкое растение с земли сжить. Или живность, тоже единственную в мире, извести. Скажем, жирафа, — не щадил уже он ни мелиораторов, ни Василия, ни Осипова. И Миша пусть слышит. — Тут у нас, с этого болота, осенью в небо журавли поднимались. Выстраивались над селом в прощальный клин и улетали до весны. Вот как было. А теперь что? Ну будет поле. А журавлей не будет!.. И чуда не будет. Вот ведь какое дело-то, ребята.
Но разговорами этими он больше растревожил себя. Высказал, что осело на душе. А там, в душе, стало еще тоскливее. Вот на глазах, здесь, на его земле, не стало того, чего уже никогда не создать. И не враги какие-то виноваты, а сами. Уничтожено дорогое сердцу. Понимал, что обижает и Осипова, и Василия, и всех других мелиораторов. И Мише наносит рану, его мечте об особом поле… Но сдержаться не мог. Высказал все им.
Они молчали, озадаченные.
Потом один парень, посмелей и поговорливей, незнакомый Николаю Сергеевичу, сказал:
— Для ягод и других болот у нас вдоволь. Соколье болото теперь рядом стало. Рукой подать от этой дороги. На нем и ягода покрупнее. Его-то уж не распашешь. Там и сейчас трясины нехоженые. А здесь что? Высохло все. А журавлей давно уже не слышно. Наверное, до нас еще перевелись.
Парень говорил без сожаления о том, чего нет. Просто все у него как-то происходило.
Осипов остался задумчивым. И, похоже, жалел, что в неожиданную сторону повернулся разговор. Он понимал Николая Сергеевича. А вот понимал ли парень? И поймет ли скоро? А надо, чтобы сейчас понимал.
— К природе следует относиться как к живому существу. Она часть тебя, — сказал Николай Сергеевич скорее опять же не парню, а себе. Потому что он это тоже со всей серьезностью начал понимать только вот сейчас. Потому и повел весь этот разговор так вот обидно, наверное, для этого парня.
Видя, что вопреки своему желанию, досадил людям, увлеченным работой, и больше всего, пожалуй, озадачил Мишу, он спросил Василия, чтобы сгладить неловкость:
— А не помнишь, Василий, не возле этой сосны отходила тропинка к тому Соколью болоту? — прихлопнул ладонью по коряге, на которой сидел.
— Где-то вроде бы тут, — ответил Василий.
