И Николай Сергеевич обрадовался встрече со старой сосной, пусть уже и превращенной в корягу. Может, и не с той самой, которую он помнил, но все же…
— Когда прилетали и садились на это болото журавли, мужики запрещали нам, ребятишкам, бегать сюда, — сказал он, просто уже вспоминая. — За честь считали, что они тут у нас место себе облюбовали. Переживали, когда журавли пролетали мимо. Видели в этом дурную примету. Искали виновника, кто помешал. Колдунью Аниску винили было.
Василий тоже размечтался, задело и его.
— Болото хорошее было, — вымолвил он. — Верно, что домашнее. Мы пацанами тоже бегали. А потом как-то некогда было. Сейчас на Соколье все ходят. А это высыхать стало, как канавы прорыли вокруг. Полей настоящих нет у нас. А тут будет настоящее, на высыхающем болоте. — Василий и утверждал что-то, и в чем-то уже сомневался.
И все же Василию, как и Николаю Сергеевичу, жаль было своего болота. Не теперешнего, а того, которое было до прорытия пагубных канав. Его тоже пугала сила человека. Было одно, а стало другое. Но это другое — искусственное, не природой данное.
Значит, силой человека надо не только гордиться, но и бояться ее. Вдруг как-то наизворот подошли назойливые мысли к Николаю Сергеевичу.
«Нужно ли было превращать это болото в поле? — спросил он себя уже более тревожно. — А если тут что-то недопонято еще Василием? Да и не только Василием. Пройдет время, и это, недопонятое сейчас, будет понято кем-то позже. И люди придут к мысли, что болото человеку не менее нужно, чем поле. Но поле не превратишь в болото. И не потому, что жаль будет из поля делать болото. А просто это не под силу человеку. Это может сделать только сама природа. А ей для этого надо века. Мужики об этом знают, говорят, ропщут. А вот Василий пришел со своими машинами и за какие-то дни уничтожил вековое. И журавлей нет…»
Он, слушая Василия, молчал. Глядел с тоской на поверженную землю. Знал, что пройдет неделя, другая — и все тут преобразуется. А потом наступит весна. И он сам будет в изумлении от поля на этом болоте. И все, кто не знал этого болота, будут хвалить мелиораторов и Василия за это поле.
Чтобы примириться с мыслью о пропавшем Малом Клюквенном болоте, Николай Сергеевич рассказал мелиораторам слышанное от стариков о Соколье, болоте, которое остается.
Соколья уходила в соседнюю область и тянулась километров на триста. Будто бы к тому болоту подходили татарские орды. И оно остановило их. Потому Соколья считается священной. В далекой древности на месте того болота было озеро. Где-то посреди Сокольи виднелись и сейчас мачты кораблей, заросших мхом. До них можно было добраться только зимой. Николай Сергеевич помнил, кто-то из стариков рассказывал и о мачтах, что будто ходил туда из любопытства и доходил до мачт, трогал их руками…
— Соколью, это верно, уж никто не распашет, — сказал он, восхищаясь мощью Сокольи и веря во все, что говорили о нем. — Вот сказы о нем навеки и останутся.
Может, впервые не только Миша, но вот и мелиораторы, и Василий, и Осипов услышали необычное о своих болотах. И тоже кому-то расскажут…
Свадьба Володи намечалась на середину сентября. Костромичевы получили приглашение от жениха и невесты. Было отдельное письмо от Володи. Он особо просил и отца, и тетю Олю, и Нину с Мишей приехать на их свадьбу с Галей. Вроде бы как сомневался в чем-то. Николай Сергеевич почувствовал скрытую тревогу Володи. Тут же ответил ему, заверил, что все они обязательно будут.
Ольга высказала было опасение, что Нине и Мише придется пропустить неделю занятий.
— Дай мне тоже надо ли ехать? — усомнилась она. — Как к этому отнесется Нина Степановна?.. Володя рад будет, а вот как мать и бабушка? Тебе-то, конечно, надо ехать.
— Володю обидим, — ответил Николай Сергеевич.
Представил себе зримо за свадебным столом незанятое место отца жениха… Володя ждал бы его до последней минуты. И место пустовало бы всю свадьбу.
— Нельзя, Оля, нам не ехать. Тут дело не в матери Володи. Иначе у Володи на всю жизнь горечь неуверенности осядет. Володе особенно приятно будет, если мы с тобой будем. У меня такое чувство, будто я приглашен на свадьбу кем-то из сыновей погибшего в войну товарища… посаженым отцом. Так раньше на свадьбах было, если жених сирота. И чувство у меня к Володе с горькой жалостью к тем парням связано, к сиротам.
Ольга ответила взглядом. Помедлив, сказала свое обычное:
— Я понимаю, Коля!
Миша, как и предполагал Николай Сергеевич, ехать отказался. На все уговоры отвечал:
— Чего я там не видел, на этих свадьбах? Как пьяные «горько!» кричат?
В нем как зародилось, так и оставалось чувство настороженности к Володе. Николая Сергеевича это беспокоило не меньше, чем возникавшие было конфликты между Ниной и Витей. В Мише жило внутреннее противление Володе. И тут уже ничего нельзя было добиться объяснениями.
