Иван Евгеньевич рассказывал о своей родне, с которой они завтра увидятся. А Николай Сергеевич старался нарисовать мысленный портрет невесты Володи, Гали. Среднего роста, русые волосы, уложенные в пучок на затылке. Глаза светлые, с синевой. Прямой нос. Лицо не выделялось какой-то броской приметой. Руки с упругими пальцами, не натруженные еще работой, но и не холеные. Все в Гале было скромно.
«Но это все только внешнее. А душа, душа какая?» — спрашивал он себя. И отвечал, уверяясь по этим признакам, что и душа добрая: «Галя кроткая и, должно быть, отзывчивая на добро!»
Был рад за Володю. «Он тоже добрый парень».
Потом почему-то вспомнил, как он уезжал в сорок первом, сразу после своей свадьбы.
Когда они возвращались в гостиницу, Николай Сергеевич высказал свои мысли жене и дочери о Володе и Гале.
— Я рад за Володю, — начал он разговор, как только они вышли на набережную и простились с Иваном Евгеньевичем. — Галя умная девочка и добрая. Как ты думаешь, дочка?
Нина пожала плечами, вроде бы соглашаясь. Но не ответила.
— Она мне тоже понравилась, — сказала мать. — Она отзывчивая, это верно. Володя — моряк. И надо, чтобы жена у него была добрая и терпеливая.
— Она, наверное, как ты, мамочка, чем-то тебя напоминает, — сказала Нина, прильнув ласково к плечу матери. Но Николай Сергеевич в тоне слов дочери уловил оттенок не совсем одобрительного отношения к характеру матери. И вроде бы какого-то уже своего понимания брака, женитьбы и замужества.
— Ты, дочь, угадала мои мысли, — ответил он ей, стараясь не выдать себя. — Это верно. Нам с тобой крупно повезло, что у нас такая мать.
Нина опять прижалась к плечу матери, слегка смутилась. А мать ответила ей тоже как бы шутя:
— Вот, дочка, знай…
— А может, и не надо мамочке быть такой терпеливей? — то ли отцу, то ли матери сказала дочь.
— Терпимой ты хотела сказать, дочка! — поправил отец. — Это другое. Это мы с тобой к такой терпимости, а подчас и прямому испытанию вынуждаем мать. У тебя в характере больше моего. Хотя такое и льстит мне, но… В природе гармония господствует: мы с тобой за счет матери добрее, человечнее становимся… — Про себя подумал: «Да, у дочери уже выявляется характер. И характер не простой».
Ольга рассмеялась:
— Я вам все прощаю и дарю частицу своей доброты, как дочь считает, отпущенной мне чересчур. Вам ее и вправду обоим иногда не хватает. А терпимости — ее не хватает всем, и мне иногда.
— Ну уж тебе-то, мамка… — начала было Нина.
— Да хватит вам об этом, — остановила мать. — А за Володю я счастлива, пусть у них все ладно будет.
В номере Николай Сергеевич поделился своим беспокойством с Ольгой, что ему сказать и как себя вести на свадьбе?
— А если настоящий отец Володи погиб? Тогда какое у меня право называть его своим сыном?
— А если нет? — спросила Ольга. И ответила: — Не в этом сейчас дело. Он называет тебя отцом, видит в твоих отношениях к нему отцовское чувство. Раз оно у тебя есть, так в чем же тебе сомневаться?
Эти слова Ольги внесли окончательную ясность в его мысли.
Они вышли в город. Узкой улочкой от гостиницы поднялись на холм к старинной крепости и храму с высокой колокольней. С холма был виден порт и весь город с парком внизу. Обошли крепость, осмотрели храм и спустились в парк. Сели на скамейку. Николай Сергеевич подложил под ногу свою палку, отдыхая от ходьбы. Глядел на мачты кораблей в порту. Мачты издали напоминали деревья с обрубленными сучками. Такие деревья видел он в старом сосновом бору в Белоруссии. Они шли тогда маршем по этому бору. Впереди был подлесок, а за ним оголенный бор, где долго стояла оборона. Накануне тут прошел бой… Те сосны напомнили ему тогда мачты. Это и другие заметили и сказали о кораблях и мачтах. А теперь корабли напомнили о боре. Об этой памяти он умолчал. Назойливыми и пародийными могли показаться сравнения. Говорить он не стал, но сравнение пришло, и он не мог от него отстраниться.
Не заметил сразу остановившегося чуть поодаль от скамейки немолодого уже моряка торгового флота. Моряк прошел было, подумал, постоял и опять вернулся. Ольга сказала, когда моряк сел на свободную скамейку наискосок от них:
— Никак признал тебя, отец?
Взгляды моряка и Николая Сергеевича встретились. Моряк встал, подошел и спросил:
— Это вы, майор?.. — замялся, вспоминая фамилию, но вспомнить не мог.
— Я, — ответил не сразу Николай Сергеевич, и веря и не веря в догадку. Хотел было привстать, высвободил трость из-под ноги, но не встал.
Встреча произошла с человеком, с которым не будет взаимных добрых и приятных воспоминаний. Об этом сразу и подумалось. Но встреча эта может что-то изменить и в судьбе Николая Сергеевича, и в судьбе Володи. Но изменить вряд ли в лучшую сторону. А может — и в лучшую, в добрую.
Вот и станет сейчас ясно многое, очень многое.
Моряк подошел ближе, снял форменную фуражку и вытер лысую голову платком, уже не скрывая своего состояния.
