«Так вот я от кого слышал фамилию Шадрова… Уходя из комнаты, он бросил тому, второму: «Шадров просил зайти!» Как все обернулось. И Володю он знает. Но знает ли, кто Володя? А может, и это знает. Вот как все… Завтра на свадьбе Володи будет у этого человека встреча с Ниной Степановной и с Лидией Александровной. А может, и была уже? Сейчас все и выяснится».
Николай Сергеевич встал. Сделал он это неторопливо, как бы напоминая о прежних отношениях, что радоваться и теперешней встрече у него нет оснований. Но теперь-то они знают, чего им ждать друг от друга.
— Здравствуйте, — сказал он моряку.
— Здравствуйте… — ответил моряк. — Я рад, что вас увидел… — Скосил взгляд на палку Николая Сергеевича, на левую руку. Но ничего не сказал. Запоздало поздоровался с Ольгой Владимировной и Ниной, поклонился им.
— Моя жена и дочь, — в ответ на его поклон, чтобы уже все было ясно, сказал Николай Сергеевич.
Моряк снова поклонился, назвал себя:
— Кусанов Константин Васильевич.
Ольга Владимировна молча кивнула. Она выжидала, догадываясь, кто этот Кусанов. Нина промолчала.
Николай Сергеевич показал на край скамейки, сказал моряку:
— Присаживайтесь, пожалуйста. — Имя и отчество его не назвал. И сам тоже не отрекомендовался. Остался для Кусанова майором.
Сидели какое-то время молча, каждый подыскивал слова, с которых надо начать разговор. Николай Сергеевич медленно, нехотя повернул голову в сторону моряка. Ему и надо было начать разговор, раз он не принял сразу, отверг проявленное было Кусановым дружелюбие.
— Мне вас надо об одном очень важном для меня обстоятельстве, Константин Васильевич, спросить. — Посмотрел перед собой, глянул на жену, на дочь, как бы раздумывая, удобно ли будет продолжать разговор при них.
— Я к вашим услугам, — выждав, сказал моряк, принимая жесткий, но корректный тон разговора. — И буду искренен с вами, — добавил он, опять не сразу, а как бы что-то еще обдумывая.
Николай Сергеевич все еще медлил. Похоже, не решался заговорить при дочери. Ольга Владимировна, видя его замешательство, сказала, что они пойдут погуляют.
— Да нет… останьтесь, — решился он и остановил жену и дочь. И тут же обратился к Кусанову с прямым вопросом: — Ваш сослуживец жив, известно вам что-нибудь о нем?
— Орест? — переспросил Кусанов и ответил сразу: — Жив! Служит в нашем пароходстве.
— Ну вот, мне и надо было это узнать, — проговорил Николай Сергеевич. — Спасибо вам за это известие… — Ему действительно в этот момент ничего больше не хотелось знать об Оресте. Но он не ожидал, что известие о том, что он жив и здоров и работает в этом городе, его так встревожит. Чувствовал, что эту тревогу выдал в себе. — Я рад, что мы встретились с вами именно сегодня, Константин Васильевич, — сказал он, стараясь быть дружелюбным.
— Не до конца, конечно, все понимаю, но в общем-то ясно… Не та у нас встреча была, чтобы предаваться воспоминаниям.
Кусанов не встал и уходить не собирался, как, возможно, сделал бы на его месте другой. Сидел, опустив голову.
Но если бы он встал сейчас и пошел, Николай Сергеевич не остановил бы его. И Кусанов это понимал. Потому и сидел, ожидая, когда ему можно будет сказать то, что обязан сказать и хочет сказать.
Они так и сидели, уйдя в себя. Каждый видел ту их встречу в старом ленинградском доме, когда еще была в разгаре война.
Ольга посмотрела на Николая Сергеевича, коснулась слегка пальцев его руки, обхвативших край скамейки: «Понимаю, Коля!» Нина выжидала с любопытством. Моряк не вызывал у нее неприятного чувства.
— Я сюда с семьей на свадьбу старшего сына приехал. Моего сына и Нины Степановны, — сказал Николай Сергеевич Кусанову.
Кусанов долгим взглядом посмотрел в глаза Николаю Сергеевичу. Хотел спросить, но не спрашивал. Должен был отозваться на такое признание. Но признание было таким неожиданным, что он не решился высказать первые свои мысли.
— Я заходил было к ним, — сказал наконец Кусанов. — Последний раз лет семь-восемь назад. Был в Ленинграде и зашел. Нина Степановна открыла дверь. Но опять разговаривать не стала. Попросила, чтобы больше не беспокоился. — Кусанов, похоже, рассуждал сам с собой. — Ну, вы понимаете… — закончил он невнятно, обращаясь уже прямо к Николаю Сергеевичу.
«Ты-то мог зайти. Из любопытства. Я даже был уверен, что ты попытаешься зайти после войны, коли будешь жив. А тот заходил? Тому незачем было заходить, раз он еще в войну скрылся. Может, и заходил. Зайти мог в двух случаях: или совести нет, или уж совесть покою не давала… Поди узнай, что его побудило, если и заходил…»
— Мальчик умер у нее, как я мог понять, — не то спросил, не то сообщил эту новость Кусанов.
«И я так было думал. Но я — другое. Я мог слову ее поверить. И ты тоже мог. А он-то как мог?.. Ведь она прямо и ему не сказала, что сын умер. И тебе не сказала. И мне. Не могла сказать о живом, что умер. Сказала ему, как и мне. Сказала: «Нет сына…» Я-то почти и не поверил, что умер…»
— Она Оресту сказала, что не его сын… — Кусанов глядел на свои руки, опущенные на колени.
