Между тем разоренная войною Европа нуждалась в спецах для восстановительной работы. Она вырастила еще от времен Ренессанса цех мастеров, который дошел до наших дней под именем «художников». Эти люди не сумели ответить требованию дня, и именно в Америке Европа открыла новый цех людей, работающих для сегодняшнего дня, числа и часа инженеров. Так для европейского сознания Нью-Йорк стал Афинами, Манхаттан[136] – Акрополем и небоскребы – Парфеноном. Правда, об этом открытии сам Нью-Йорк ничего не знал. Здесь продолжают строить над подземными вокзалами храмы греческих богов в полном убеждении, что они красивее настоящих, потому что в десять раз больше. Здесь и в Чикаго инженеры впервые изобрели и сконструировали изумительные стальные скелеты 50-этажных небоскребов, но художники-архитекторы, выученики ветхой Парижской академии, так ловко обложили этот живой костяк театральными прикрасами, что лишь спустя двадцать лет Европа увидела суть дела.
Там, где работа шла без архитектурных прикрас, где инженер ясно определял свое задание, честно следовал законам своего материала и требованиям его конструкции, там в хлебородной полосе западных штатов и Канады выросли эти элеваторы и силосы, так ошеломившие европейских архитекторов. И там же на Западе созданы работы единственного архитектора Америки, Франка Лойда Урайта[137], который смело отбросил все школьные прописи, создал тип нового жилья и является отцом современной архитектуры.
До войны самая горячая архитектурная деятельность шла в Германии. Это была архитектура или вильгельмовского бронированного кулака, или сентиментальной Гретхен[138].
И первое и второе смела война. Длительная остановка в строительстве и небывалый рост городов создали жилищный кризис во всей Европе. Германия разрушила Бельгию и север Франции. Всё это нужно было восстанавливать. Нейтральные страны – Голландия, Дания, Швейцария – нажились одно время на войне и сумели крепко двинуть свое строительство. Эти огромные требования заставили пересмотреть все вопросы архитектуры наново. Новое поколение архитекторов начало с самой системы постройки. Дом еще до сих пор возводится приемами Вавилона и Египта. Тут же, на самой постройке, готовится известь, из отдельных кирпичиков складывается каменщиком стена, как будто это полотенце, которое рукодельница вышивает крестиком. Дом – такой же «снаряд» для ЖИЛЬЯ, как автомобиль или аэроплан – снаряд для передвижения. Поэтому и он требует выработки типов и норм для того, чтобы их можно было передать в массовое фабричное производство и затем заказывать по каталогу. На место стройки должны поступать готовые части и здесь лишь смонтировываться. Эту проблему практически начала впервые осуществлять Америка. Сейчас рекордные достижения для односемейных домиков – вся сборка в 8 часов, и через пару дней можно въезжать в квартиру. За эти же идеи борется теперь молодое поколение Европы. Идеологическая кампания, ведшаяся несколько лет, приносит уже плоды: на строительной выставке этого лета в Дрездене архитектор Людеке[139] построил тип такого дешевого дома для массового индустриального производства. Массовый способ выполнения вызывает эти большие гладкие плоскости стен, прямоугольность форм, плоские крыши, всё, что характерно для нового геометрического стиля.
В неразрывной связи с методами постройки стоит вопрос о самом материале, из которого строится. Складывать на фабрике машиной стенку из кирпича и потом привозить ее на постройку, чтоб здесь поставить, – конечно, нелепость. Наше время разработало новый материал – БЕТОН. Из него можно отливать дома, как статуи из бронзы. Но для жилья он имеет ряд недостатков. Сейчас повсюду идет работа над созданием новых материалов, легких, удобных в обработке, нетеплопроводных и т. д. И в этом Европа начинает обгонять Америку. В разрешении этого вопроса лежит и центр тяжести работы над созданием новой формы.