Вот он в гололедицу шествует с Л. Ю. Брик по Кузнецкому – шаги, движения. Я подумал – убрать улицу – и он предстанет иной, таким, каким он бывал в гостинице у себя в номере – непринужденным, мягким, стеснительным, скромным, свободным. Но стоило появиться еще посторонним лицам, как он съеживался, будто надевал маску. Считался с впечатлением от него людей. На выступлениях волновался. По натуре был нежен. После Берлина ему устроили вечер в Париже. У нас с Францией были трудные взаимоотношения. Дягилев выхлопотал визу Маяковскому, он его всюду там водил[245]. Маяковский тосковал по Брикам, каждый вечер посылал письма и телеграммы, неизменно подписываясь «Щен».
Познакомился с ним я в период его работы в РОСТА[246]. Пришел вместе с голландцем Янсоном и французом Россмель. Было прохладно, ели картошку в мундирах.
Рядом были общежития Вхутемаса. В РОСТ дни и ночи работа кипела, не спали.
На выступлениях его бывал еще раньше. Помню <19>15–<19>16 годы. «Облако в штанах» – чтение. Каменский, Бурлюк. Нам, посвященным, говорили, что эта поэма имеет еще название «Тринадцатый апостол».
Помню, между Февралем и Октябрем в политехнической аудитории черт знает что творилось. Выбирали короля поэтов[247]. Маяковский был костюмирован. Кепка, галстук, сшитый из желтых и черных прямоугольников длиной 2-х метров, тащился по полу. Очень сильно напудрено лицо, глаза воспалены. Худой, дерзкий, но чувствуется, что волнуется. Бурлюк с лорнетом. Каменский с серебряным локоном и в парчовой блузе. Публика демократическая.
Кричали В. В.: «Снимите шапку». Он объясняет – шапка для действия – его антураж.
Конкурировал Игорь Северянин. Кричали сторонники Маяковского и поклонники Северянина. При голосовании Северянин получил голосов больше. Тогда ему преподнесли гигантский лавровый венок, сквозь который пролезала голова. Северянин даже отвел его.
Крик сторонников Маяковского перешел в рев. Маяковский вскакивает на стол, становится как буква X и успокаивает кричащих поднятием руки.
Так это приятно вспоминать, и подобное ни про какую величину не вспомнишь.
В <19>19–<19>20 годы он читал в этой же аудитории «150 миллионов».
Зал был переполнен до отказа. Холодно. Он одет в полушубок до колен, шапка-малороссийка.
Чтение его – концерт. Всю поэму читал на память. Каждую часть в ином стиле: то торжественно гремел, то трактовал как оперетку (часть, где говорится про Шаляпина).
Помню, что и тогда были противники, пробовавшие выражать протест. Один, например, сидел боком к эстраде и демонстративно глядел в газету, хотя было явно, что он слушал Маяковского. Всегда зал делился «за» и «против». Всегда была боевая атмосфера. Но при этом сколько бы ни было нападок – непонимающих не было. Спорили, но понимали. Старики – защитники «классического» считали, что всё творчество Маяковского – набор слов.
Во время забастовки горняков в Англии (1926) в помещении Театра Революции был вечер поэтов в пользу бастующих. Прочтя на афише среди множества имен фамилию Маяковского, я решил пойти на вечер[248].
На сцене находились рапповцы во главе с Авербахом[249], Безыменский председательствовал[250]. Из Донбасса выступал какой-то поэт в кожаной тужурке, из лефовцев – Асеев, Кирсанов. Сельвинский вышел в сапогах и пел из «Улялаевщины» – «Ехалы казаки»[251]. Я про него подумал: «Самородок из низов». Аудитория стала волноваться. Время близилось к 12 – Маяковского все нет – зал явно ожидал именно его выступления. Безыменский не выступал – видимо желая выступить после Маяковского. Наконец публика стала требовать: «Маяковского! Маяковского!»
Вдруг является он. Идет из глубины сцены. Одет в костюм от лучшего лондонского портного, чистенькая рубашка, волосы напомажены. Он с пренебрежением взглянул в ту сторону, где сидели Авербах и пр. И обратился к публике: «Простите меня, что я опоздал – был в МК»[252]. Причина была явно уважительная. Он читает «Домой»[253]. Слова бросал, иногда с насмешкой взглядывая на Авербаха, Родова, а те, поеживаясь, старались изобразить свое небрежение – мол простим этому чудаку такие шутки. Когда В. В. дошел до слов о Сталине[254] – зал был наэлектризован. Безыменского после этого уже не слушали.
В 1927 году мне позвонили из Госиздата и попросили сделать обложку для книги Маяковского. Называлась она «25 октября 1917 г.» Я сделал обложку.
Позвонили от Маяковского – название должно быть «Хорошо»[255]. Но в издательстве долго не соглашались. И даже из-за названия ему пришлось выдержать большой бой.
Гоголевский бул., д. 66 тел. Е-1–79–50
Печатается по изданию «ДЛЯ ГОЛОСА» Маяковского & Лисицкого: Комментированное издание к 100-летию шедевра конструктивизма / сост., коммент. и науч. ред. А.А. Россомахин. М.: Арт Волхонка, 2024. С. 101–108.
Публикация и комментарий А.А. Россомахина
Эль Лисицкий. «Давайте побольше танков, противотанковых ружей и орудий, самолетов, пушек, минометов, снарядов, пулеметов, винтовок! Всё для Фронта! Всё для Победы!» Плакат. 1941