– Что с тобой? – спрашиваю я, хотя запал уже пропал. Больше похоже на то, что я действительно переживаю.
Я поднимаю руку ко лбу и проверяю температуру. Должно быть, у меня жар, и я брежу.
Он выходит из тени и подходит ближе. Мое тело замирает, когда он садится на край кровати. Видеть, как напряжены его мышцы под одеждой, непривычно. Думаю, он специально покупает рубашки и толстовки на два размера меньше. Но сейчас его тело выглядит скованным, а мышцы на шее и плечах кажутся перетянутыми.
– Просто устал сегодня, – тихо произносит он.
Я хмурюсь сильнее, мне не нравится такой вариант Зейда. Вернее, не нравится то, как сильно меня беспокоит, что я вижу его с такой стороны.
Борьба во мне заставляет меня оцепенеть, пока я пытаюсь выбрать, что делать. Выгнать его из моего дома, и к черту манеры. Или поинтересоваться его странным поведением и дать ему понять, что мне не все равно.
Его голова запрокидывается, кости трещат, и я морщусь от тревожных гротескных звуков.
– У тебя там явно скопилось напряжение, приятель, – говорю я, сквозь мои слова просачивается неловкость. Это заставляет меня поморщиться еще сильнее.
Он выдавливает из себя смешок, но веселья в нем нет.
Вздохнув, я сдаюсь и откидываю одеяло. С большой неохотой подползаю к Зейду и встаю на колени позади него. Его тело напрягается, и я никогда бы и не подумала, что Зейд будет когда-либо меня опасаться.
Это беспокоит меня больше всего.
– Сними это, – негромко требую я, дергая его толстовку.
Он поворачивает голову, демонстрируя мне свой профиль.
Очень немногие люди выглядят привлекательно в профиль. Это то, что большинству людей просто недоступно. Но Зейд выглядит прекрасно, с какой стороны на него ни смотреть.
– Зачем? – ровным тоном спрашивает он.
Ощетинившись, я открываю рот, готовая огрызнуться. Я пытаюсь быть
Но я останавливаю себя прежде, чем резкие слова срываются с кончика моего языка. Дело ведь не во мне и не в том, что я чувствую; защищаясь, я ничего не решу. Это приведет только к тому, что он почувствует себя еще хуже и, может быть, вообще уйдет. И, как ни странно, это только заставит меня чувствовать себя дерьмово.
Так не должно быть. Но так будет.
– Потому что так мне будет легче, – тихо говорю я.
Он открывает рот, но все, что он собирался сказать, гибнет вместе с моими оборонительными словами.
Смягчившись, он стягивает свою толстовку через голову, задирая белую футболку. Я успеваю лишь заметить замысловатую татуировку, прежде чем футболка опускается обратно.
Он ничего не говорит, а просто упирается локтями в расставленные колени.
Опустив задницу на пятки, я выдыхаю и начинаю разминать его плечи. Ощущение, будто я вдавливаю костяшки своих пальцев в валун.
– Господи, – бормочу я, надавливая сильнее.
Он глухо стонет, и его голова опускается между плеч, пока я копаюсь в узлах, засоряющих его мышцы.
Мы не разговариваем. Какое-то время. Мои руки устают, но я не жалуюсь и не останавливаюсь. Медленно он начинает расслабляться под моими прикосновениями, его мышцы начинают разжиматься под моими настойчивыми пальцами.
– Расскажи мне, – шепчу я, атакуя особенно жесткий узел, что вырывает стон из глубин его груди.
Он отвечает не сразу, и я чувствую внутреннюю борьбу вне его плоти и костей.
– Сегодня я потерял молодую девушку, – признается он хрипло и неровно.
Я сглатываю, мою грудь пронзает грусть. Он делает паузу, а я молчу. Позволяю ему подбирать слова в его собственном темпе.
– Она была очень травмирована и не переставала кричать. Я еще не вошел в здание, все еще прокладывал себе путь туда, когда услышал выстрел, – он делает паузу, чтобы собраться с мыслями. – Я слышал разговор, прежде чем убил их. Она боролась с ними изо всех сил. Неважно, сколько они угрожали ее убить, она все равно боролась.
Его руки сжимаются в кулаки, и каждый мускул, который я изо всех сил старалась расслабить, снова напрягается, пока Зейд борется со своими собственными демонами. Я зажмуриваю глаза, ругая себя за то, что собираюсь сделать. Но если я этого не сделаю… это будет непростительно. Я возненавижу себя.
Тихо вздохнув, я опускаюсь на задницу и обхватываю его, как коала дерево. Мои ноги и руки обхватывают его торс, а голова упирается в его широкую спину.
Он не двигается, словно каменный столб посреди обломков своего разума, подобно руинам в Греции.
– Смерть была не самым худшим, что с ней случилось. Это просто худшее, что случилось с тобой и ее семьей, – шепчу я.
Я чувствую, как он поворачивает голову, его глаза смотрят на меня через плечо. Но я не встречаюсь с ним взглядом.
– Жизнь, которую ей пришлось бы прожить, оказалась бы гораздо более мучительной, чем та, в которой она пребывает сейчас.
– Ты думаешь, то, что она умерла, – хорошо? – спрашивает он, его тон выравнивается.
