Она, спотыкаясь, идет к машине, а я возвращаюсь в здание, заботясь о том, чтобы меня никто не заметил.
– Джей, подчисти записи, – говорю я, вытаскивая наушник и засовывая его обратно в потайной карман.
Видео с камер порежут. Если кто-нибудь просмотрит их, то он увидит, как я затаскиваю в комнату поникшую Черри и как мы выходим оттуда по отдельности.
Это одна из специализаций, которой владею я и которой обучил Джея. Резать записи с камер на части и переставлять их так, как нужно тебе, чтобы ни один хакер не смог тебя засечь.
Разминаю шею и готовлюсь к очень долгой ночи, в течение которой я буду заниматься всяким дерьмом и стану лучшим другом гребаного педофила.
4-е июля, 1945
4-е июля всегда было моим любимым праздником. Я готовилась к приему гостей, а Джон жарил барбекю.
А потом мы запускали фейерверки со скалы за домом. Это невероятно красиво – и это моя любимая часть вечера.
Но сейчас я рыдаю в своей комнате.
Джон снова напился. И кричал на нас с Серой весь день. Ему все не нравится. Он даже запустил тарелку в стену.
Слава богу, наши гости еще не успели прийти.
Фрэнк уже едет, и я рада этому. Он немного отдалился после того ужина, когда Джон сорвался.
Думаю, он не хочет быть втянутым в наши семейные ссоры. И все же я рада, что он приедет. Он сможет занять Джона, пока я буду развлекать остальных гостей.
Я лишь молюсь, чтобы Джон не опозорил меня этим вечером. Не думаю, что смогу простить его за это.
Я словно рагу.
Бабушка готовила такое, когда я была маленькой. Оно пахло как пожар на помойке, а на вкус было еще хуже. Мое состояние сейчас примерно такое же поганое, как то рагу.
– Я даже не знаю его имени, – стону я сквозь руки, закрывающие мое лицо. Они приклеились туда с тех пор, как пришла Дайя и я призналась ей, что он снова залез в дом.
Я еще не разобралась в том, что произошло. Во мне нет ни грамма храбрости. Она терпеливо ждет, понимая, что я скрываю что-то еще. Что-то ужасное и постыдное. Что-то, о чем я не могу перестать думать.
– Он тебя трахнул, да? – спокойно спрашивает она.
Мои глаза увеличиваются, и я отклеиваю руки от лица, чтобы пригвоздить ее взглядом.
–
Проклятье. Дайя знает, что это означает.
– Ты сделала это! – вопит она, вскакивая со стула и ошарашенно глядя на меня сверху вниз.
– Нет. Даю слово, – торопливо говорю я, хватая ее за руку. – Но… кое-что действительно произошло.
Она шумно выдыхает и снова усаживается на стул в моей кухне, беря в руки «маргариту». Она делает два огромных глотка, и на ее лице появляется беспокойство.
– Ты сосала его член? – догадывается она, поднимая руку, чтобы поправить кольцо в носу.
От картинок, которые возникают у меня в голове при этих словах, мое кровяное давление поднимается до опасного уровня. Я закусываю губу и медленно качаю головой, на моем лице все еще остается виноватое выражение.
–
Когда я продолжаю просто смотреть на нее, а вина в моих глазах вспыхивает ярче, ее рот открывается, а глаза округляются.
– Сучка, какого хрена! – кричит она. Она наклоняется ближе, в ее глазах плещется какая-то неразборчивая эмоция. – Это было по обоюдному согласию?
И вот здесь я спотыкаюсь. Потому что не было. Но если бы он продолжил, если бы снял одежду со своего тела и трахнул меня – я не могу сказать с абсолютной уверенностью, что стала бы его останавливать. Или что я хотела бы этого.
Тем не менее, я отрицательно качаю головой.
В ее шалфейных глазах вспыхивает ярость, а губы кривятся в оскале. Я откидываюсь назад, честно говоря, немного побаиваясь ее.
Я кладу свою руку на ее.
– Дайя… Я… ну, это было не по обоюдному согласию… сначала? – Я произношу последнее слово вопросительно, смущенная тем, что вообще признаю нечто подобное.
Она моргает.
– Сначала? – повторяет она. – В смысле? Он был настолько хорош, что заставил тебя передумать?
Я закрываю лицо руками, но она убирает их, почти утыкаясь в меня носом в ожидании ответа.
– У тебя такие красивые глаза, – говорю я ей.
Она рычит на меня.
– Выкладывай, шлюха.
Я с покорным вздохом прикрываю глаза.
– Этот человек разрушил саму мою суть, и я не уверена, что оправилась.
