Самым труднопереносимым и отвратительным моментом, доводившим девушку чуть ли не до нервного срыва, и буквально до тошноты, было то, что Георгий рьяно и фанатично озаботился состоянием её здоровья.
Ультимативно объявил, что первопричина случившегося обморока кроется в недостаточном питании. И только сама виновата, что довела себя до такого плачевного положения.
Капризничает, плохо ест, ковыряется в тарелке, половину оставляет.
Привёз весы, заставил взвеситься. Поразился цифрам: «Взрослый человек может столько весить?!» Ужаснулся тому, что пленница действительно похудела.
Самоуверенно объявил, что откормит её до положенной округлой и соблазнительной формы.
И принялся яростно следить за тем, чтоб она правильно, разнообразно и строго по времени питалась. Контролировал увеличенную порцию еды в тарелке. Не разрешал вставать из-за стола, пока девушка, давясь, через силу, всё это не проглатывала.
Вроде бы, за беззаветное проявление беспокойства о её здоровье, надо бы быть благодарной. Такое отношение должно бы подкупать и льстить…
Но эта исступлённая забота стала похожей на одержимость, на насилие. Это была оккупация личности. Подчинение и невозможность распоряжаться собственными желаниями. Жесткая пытка над телом, физическое истязание.
Властолюбивый Георгий неистово злился на её упрямство и отсутствие аппетита. Он был уверен, что узница не ест только из принципа и желания досадить ему. Поэтому, во чтобы ни стало, решил искоренить желание перечить.
Взбадривал ехидной и пугающей фразой «Не надо выказывать свой норов — ешь! Иначе придётся познакомиться с моим характером. Забуду про клятву, усажу к себе на колени, буду принудительно кормить с ложки. И ласкать-ласкать-ласкать… Ты ведь этого боишься?»
Успокоился и обиженно отступился от идеи превратить девушку в румяную пышку через усиление рациона, после того, как несколько раз, после полу-насильственного кормления, её начало тошнить прямо за столом. И невольница едва успевала добегать до туалета, где её выворачивало после гастрономических экзекуций.
Съездил в город, купил и обложился литературой о здоровом образе жизни. Основательно засел в интернете, въедливо штудируя сайты о здоровье и правильном питании. Поразмыслил, увеличил время нахождения пленницы во дворе, на свежем воздухе. Придумал для неё несложную, но бессмысленную работу для того, чтоб больше двигалась, ходила.
Гиперопека выматывала, раздражала и удивляла Юлю. Рождала неспокойное и совестливое чувство. Грусть. Она возвращала к воспоминаниям о детстве, маме. С её заботой и тревогами о самочувствии дочери. Девушка давно привыкла к самостоятельности. И забыла приятное ощущение от того, что другого человека всерьёз беспокоит состояние её здоровья и наполненность желудка.
Георгию не давало покоя, что температура воздуха в Юлиной комнате постоянно держалась значительно ниже той, которая была во всём доме. Сколько мужчина не бился, он так и не смог нужным образом отрегулировать систему отопления.
В очередной раз полдня безуспешно поколдовал над приборами и трубами. Со вздохом присел на корточки перед сидящей на диване девушкой.
Положил руку поверх её ладони. Долго и невесело вглядывался в непроницаемое лицо напрягшейся пленницы. Терзался жёсткими сомнениями. Не знал, как начать обречённый на неудачу разговор. Потом мягким, упрашивающим тоном, чуть ли не жалобно, предложил:
— Хочешь, выбери любую комнату. Тёплую. Здесь, наверху. Живи в ней. Только поклянись, что не сбежишь, если перестану закрывать тебя!
Юля удивлённо посмотрела на Георга. Ого… Надо же, интересные просьба и предложение… Какой сердобольный хозяин. К чему бы это?
И чётко произнесла, глядя в глаза недруга:
— Нет. Не буду врать и давать обещание. Если сами не отпустите меня, то я рано или поздно сбегу от Вас.
Мужчина побагровел и изменился в лице. Рыкнул с досадой. На скулах нервно заиграли желваки. Сквозь зубы угрожающе проревел:
— Даже не пытайся. Я предупредил тебя. В любом случае — догоню и верну назад. И всё станет намного хуже.
— Ловите… — она упрямо отвернулась и с тоской уставилась на виднеющийся в окне кусочек неба.
Разозлённый Георгий со всей силы сжал её пальцы. Так что от боли выступили слёзы. Поскрипел зубами, пометал молнии и угрюмо отступился.
Изредка выдавались и мирные дни. Без претензий и скандалов. Тогда, если он был рядом, Юля тщательно следила за выражением своего эмоционального лица. За словами, движениями. Чтоб вражда и презрение просачивались не настолько откровенно. Не провоцировали мужчину и не разжигали в нём ответной негативной реакции.
А ночами, в своей подвальной клетке, она страдала и тосковала о далёкой недоступной Москве. Научилась плакать так, чтоб не опухало лицо. Крепко сжимала глаза, позволяя слезам свободно струиться по вискам, затекать горькими холодными струями в уши…
Потом зло вытирала их и засыпала, переполненная новой порцией ненависти к своему тюремщику.
Ненавидела его… Всей душой ненавидела!
От состояния войны и напряжённости устали оба. Это не могло продолжаться бесконечно.
