— Даже не знаю, — ответила Мари, открывая свою сумочку. — Я хотела сказать, что еще не заглядывала в нее. Между тем одна моя подруга, — точнее, та, которую я считала подругой, — должна была оставить мне деньги. — И она действительно вытащила банкноты, которые обещала дать ей Кэтрин Стейплс.
— Мы здесь, в Тьюн-Муне, не богаты, но, возможно, сумеем помочь. Велся разговор о том, чтобы организовать сбор денег.
— Я не бедная женщина, господин Джитай, — промолвила Мари. — Если я и в самом деле возьму у вас деньги и если, говоря откровенно, мне удастся остаться в живых, я верну каждый цент и к тому же с процентами, значительно превышающими обычную банковскую ставку.
— Это — на ваше усмотрение. То, что вы сказали, мне как банковскому работнику вполне понятно. Но откуда может знать о процентах и «обычных банковских ставках» такая хорошенькая леди, как вы? — улыбнулся Джитай.
— Вы — банковский работник, а я экономист. И поэтому, в свою очередь, я тоже могла бы спросить: откуда может знать о влиянии на валютный курс инфляционных процессов управляющий банком? — Впервые за долгое время на устах Мари заиграла улыбка.
Через час с чем-то, проведенный в раздумьях в тиши, подобной сельской, она села в такси, чтобы отправиться в Коулун, а по прошествии примерно еще сорока пяти минут подъезжала уже к не столь спокойным предместьям, из коих особенно шумным считался перенаселенный сверх всякой меры район, окрещенный Монгкоком.
Жители Тьюн-Муна в знак покаяния проявили не только великодушие и способность обеспечить Мари защиту, но и недюжинную изобретательность. Банкир Джитай, несомненно, был убежден, что подвергнувшаяся нападению хулиганов белая женщина вынуждена скрываться от угрожающей ей смертельной опасности и что посему, коль скоро она собирается разыскивать людей, которые смогли бы оказать ей действенную помощь, леди должна непременно изменить свою внешность. И, как следствие этого, из нескольких магазинов принесли для нее европейскую одежду, вызвавшую у Мари видом своим легкое замешательство. Предназначавшееся ей одеяние было тусклых тонов и простого покроя, как у рабочего платья. Не производя впечатления дешевого тряпья, оно невольно навевало мысли о том, что обнову покупала женщина, лишенная вкуса или считавшая себя выше подобных вещей. Однако, проведя час в задней комнате прекрасного магазина, она поняла, почему выбор пал на такой костюм. Женщины суетились возле нее — вымыли ей и высушили волосы, и когда по завершении этой процедуры она взглянула в зеркало, то едва не задохнулась. Ее лицо — осунувшееся, бледное и усталое — было обрамлено волосами, но не естественного золотисто-каштанового цвета, а мышино-серыми с едва уловимым оттенком белого, что делало ее лет на десять старше. Примерно к этому и стремилась она, убежав из больницы. Но то, что предстало теперь ее взору, было куда удачней и совершенней того, что удалось бы создать ей самой. Мари олицетворяла собой сформировавшийся в сознании китайцев образ представительницы социального слоя, занимающего промежуточное положение между крупной и средней буржуазией, — серьезной, не вздорной туристки, возможно вдовы, любящей покомандовать решительным тоном, пересчитывающей то и дело деньги, не расстающейся с путеводителем, с которым сверяет каждую точку своего превосходно составленного маршрута. Жителям Тьюн-Муна отлично был знаком такой типаж. Они весьма точно воссоздали его. Джейсон Борн одобрил бы их работу.
Но не только об этом думала Мари по дороге в Коулун, в ее голове теснились и преисполненные отчаяния мысли, хотя она и пыталась всячески гнать от себя их, чтобы не впасть в панику и не наделать, как следствие этого, глупостей или ошибок, чреватых тяжелыми для Дэвида последствиями, а возможно, и его смертью… «О Боже, где же ты? Как мне найти тебя?.. Как?»
Мари копалась в памяти в надежде разыскать в их с Дэвидом прошлом кого-то, кто бы мог прийти к ней на помощь в сей нелегкий для них обоих час. Но всех, кто приходил ей на ум, она отклоняла, потому что каждый из них так или иначе был причастен к ужасной стратегии под зловещим названием «за гранью возможного», в рамках которой единственно эффективным решением проблемы считалась смерть того или иного лица. Один лишь Моррис Панов, само собой, не участвовал ни в чем подобном, но Мо был парией в глазах правительства: он величал чиновных убийц так, как и заслуживали они того, — невеждами и душегубами. Он едва ли смог бы помочь чем-то практически и лишь осложнил бы обстановку, в которой и так все было «за гранью возможного».
