... И тут действительно мне на стол ложится записка моих советников, занимающихся вопросами культуры. В записке они сообщают, что Александр Солженицын в случае присвоения ему ордена скорее всего откажется от него.
Помню, я даже слегка растерялся.
Действительно, что делать?
Вроде бы, без всяких сомнений, необходимо награждать писателя. Но ведь в случае его отказа возникнет очень неловкая ситуация. Как после этого будут себя чувствовать другие выдающиеся люди России, которым уже был вручен этот орден или будет вручен? И если точно известно, что он откажется, надо ли тогда искусственно создавать шум, ажиотаж, некое общественное событие? Раз не хочет Александр Исаевич принимать орден, может быть, и не награждать его?
Но что-то говорило мне: нет, неправильно это, несправедливо. Да, сейчас писатель настроен жестко, многие вещи в окружающей действительности воспринимает вот так: на эмоциях, на обидах. Это его характер. Но именно этот характер помог ему пережить все несправедливости, все тяготы жизни, выпавшие на его долю! Может быть, пройдут годы и он по-другому оценит этот орден?
Я подписал указ о награждении Александра Исаевича орденом Андрея Первозванного. И вместе с указом написал ему личное письмо, в котором говорил о том, что эту награду присудил ему не я лично, это награда - от всех благодарных граждан России.
...Я очень надеюсь, пройдет время, и Александр Исаевич изменит свое решение. Но даже если этого не случится, уверен, что поступил правильно.
Возвращаюсь к красным папкам.
Все ли важнейшие документы попадают в них? И что происходит дальше, после того как документ подписан?
Заведующий президентской канцелярией Валерий Павлович Семенченко, как правило, никогда не выпускал из рук документы "особой важности", "совершенно секретные" или "конфиденциальные". Все эти грифы означали для него одно: из рук в руки. Семенченко входит, держа в руках пакет, докладывает его суть, и я внимательно читаю. Если нужно - подписываю. (Дело в том, что эти документы не должны открыто лежать на столе, даже на моем, президентском.) После чего Семенченко удаляется в приемную и посылает "фельда" (курьера фельдсвязи) адресату, предварительно оповестив его по телефону закрытой связи. Как правило, это закрытые отчеты разведки, справки о новых видах вооружений, доклады об острых ситуациях, возникших в связи с международной деятельностью государства.
Валерий Семенченко со мной еще с Московского горкома партии. Оттуда он был изгнан за близость к опальному первому секретарю. Так что пострадал из-за меня. В 1990 году я позвал Валерия Павловича разгребать завалы документов и писем, оставшиеся от коммунистического Верховного Совета России.
Именно он в конце рабочего дня складывает папки в мой, президентский, сейф и опечатывает его своей личной печатью. Именно он бдительно следит за документами, которые лежат на моем столе. Любая моя пометка или резолюция мгновенно доносится до тех, кому она предназначена. И так десять лет. Без единого промаха, задержки, оплошности. Семенченко - человек безотказный, порядочный, верный. И очень добросовестный. Именно то, что требуется от человека на этом месте.
После того как срочная почта подписана, завизированы документы из белых и зеленых папок, Семенченко уходит.
Я вызываю руководителя кремлевского протокола Владимира Николаевича Шевченко.
Мы обсуждаем с ним график моего текущего рабочего дня.
Среда, 3 сентября
10.00. Запись радиообращения (к этой строчке плана я еще вернусь).
10.45. Церемония проводов Р. Херцога, президента ФРГ.
11.35. Телефонный разговор с Леонидом Кучмой.
11.45. Помощник по юридическим вопросам Краснов.
12.00. Министр внутренних дел Степашин.
13.00. Секретарь Совета безопасности Кокошин.
15.00. Открытие площади перед храмом Христа Спасителя.
19.00. Открытие нового здания оперного театра Бориса Покровского.
График верстается заранее, за месяц-полтора. Любой, даже пятиминутный сдвиг в нем я не могу себе позволить. И не только из-за того, что терпеть не могу опаздывать, терпеть не могу, когда меня кто-то ждет. Эта привычка вырабатывалась в течение всей жизни. И помимо всего прочего, я хорошо представляю себе, как будут волноваться все те, кто готовился к этой встрече давно.
Я помню, мои дочери не раз пытались меня подловить, проверяя мое чувство времени. "Папа, который час?" - внезапно спрашивали они. И я всегда отвечал, не глядя на часы, точно до минуты. "Как ты это делаешь?" удивлялись они. Я и сам не знаю... Просто чувствую.
Здесь, в Кремле, это чувство времени тоже, безусловно, помогает. Но шеф кремлевского протокола Владимир Николаевич Шевченко в случае задержки обязательно напомнит, даст знать, что я задерживаюсь дольше возможного. Живой хронометр.
Но конечно, круг обязанностей Владимира Николаевича неизмеримо шире. С 1991 года он стал моим проводником в лабиринте протокола, верным помощником на всех официальных встречах. Он всегда рядом со мной, он держит в голове сотни и тысячи вроде бы мелких деталей, которые так много говорят для любого профессионального дипломата.
