– Проходите в зал, не скапливайтесь здесь и в холле. Через десять минут начнем вводные мероприятия. Вход в зал с напитками запрещен! Все слышали?
– Типичная советская квочка, – прокомментировала девица своему собеседнику, – орет громче, чем в матюгальник.
Нина скомкала во рту остатки кофе, мысленно взмолилась: «Только не столкнуться с Яловым сейчас». Проходя мимо зеркала, мельком взглянула на себя и поморщилась. Господи, мятая вся какая-то, облезлая, как дворовая кошка.
– Ну и совок, – закатила глаза девица, когда они наконец втиснулись в зал. – Кресла эти, мозаика… Взвейтесь-развейтесь!
«Москвичка небось», – неприязненно подумала Нина и из вредности заняла откидной стул, на который нацелилась девица.
Людей на открытии было много, и, сколько она ни пыталась, найти Ялова в толпе не смогла. «Может, он не приехал. Не смог. Это же Комитет, а не институт благородных девиц». Последняя фраза прозвучала у нее в голове голосом Ялова, и она едва не сплюнула себе под ноги от омерзения.
К трибуне по очереди выходили организаторы и несли бодрую чушь. Восточного типа мужчина предлагал запретить семейное право, так как оно ведет к разрушению института семьи; крупная женщина в зеленой хламиде с оранжевым цветком в волосах жаловалась на засилье клипового мышления у молодежи.
Нина достала телефон и уткнулась в экран, как и большинство присутствующих в зале. Настучала сообщение Диме.
Нина: привет.
Нина: ты как? Я на открытии.
Нина: господи, какой идиотизм. Как это пережить?
Дима: крепись, Нинуля. Ты заселилась?
Нина: куда там! Только после 14.00.
Дима: посри только обязательно.
Дима: ахахах, я имел в виду поспи.
Нина: ахахха, ок.
На фоне пыльного бархатного занавеса председатель студенческого научного общества тянул по бумажке унылую приветственную речь.
Ноябрь –
месяц туманов,
месяц голых черных ветвей, которые расползаются по небу трещинами на дагерротипе,
месяц воющих сирен «скорой» и жестокой головной боли,
месяц хрустящего мокрого гравия, гниющих листьев и набитых трамваев, за окнами которых разливается нефтяная темнота.
В номер Нину заселили только в половине третьего.
«Там кран течет, – мрачно сообщила портье. – Чинят. Ждите».
Разбавлять свой спич извинениями она посчитала излишним.
Когда Нину наконец впустили в тесный и душный номер, устланный зеленым ковролином с королевскими лилиями, она готова была плакать от облегчения.
Прежде всего, конечно, линзы. Левая под белую крышку, правая – под синюю. В санузле пахло дезинфицирующим средством, и ее затошнило.
Будильник на 18:00.
Душ.
Халат.
Одеяло.
Сил сушить волосы феном не осталось – сами высохнут.
Балансируя на грани яви, Нина услышала полустертый из памяти голос Ялова.
«Я приехал», – сказал он кому-то.
Наверное, это был уже сон.
– Те, у кого есть долги по сессии, не могут выбирать себе место прохождения учебной практики, – голос у Глеба был тихий, и перекричать разошедшуюся группу никак не получалось.
– Я пересдала гражданку, мне можно выбирать?
– А я уже работаю, я могу по месту работы проходить?
– А мне папа обещал оформить, у нас вроде бы есть с ними договор…
– А я… а я…
– Не усердствуй, Глебец, попка треснет, – метнула парфянскую стрелу недавно отвергнутая старостой Надя Малинина. – Видишь, всем безумно интересно. Чай, без тебя как-нибудь разберемся.
Глеб еще пару раз попытался перекричать однокашников и махнул пухлой ладонью: мол, пусть их.
Списки появились через неделю. Дождавшись, пока схлынет толпа, Нина подошла к стенду, увидела заветное слово «комитет» и разве что в ладоши не захлопала.
– Везучка! Сука Глебец!
Малинина плакала в углу злыми слезами: явно не без участия старосты ее засунули в прокуратуру Дальносельского района. Дорога в один конец – час сорок, если повезет и без пробок.
К первому визиту в Комитет Нина готовилась, как к свадьбе: сходила на маникюр, отпарила деловой костюм и попросила Ленку Симнишкене завить ей волосы. Сама так и не научилась управляться с плойкой – на школьные праздники ее всегда «крутила на железные» бабушка.
Завивка, впрочем, долго не продержалась, да и пиджак успел помяться, пока Нина торчала в коридоре под дверью нужного кабинета.
– Ты кто? Общепомка? – спросил ее парень в полосатом свитере и в очках, похожий на школьного учителя.
– Я на практику.
– В общем, общепомка. Ясно. Заходи, нечего тут сидеть. Он скоро придет.
Звучало обидно. «Общепомка» (как потом выяснилось, уродливое сокращение от «общественной помощницы») напоминала по звучанию «простипому», вкусную сплюснутую рыбу, которую любила бабушка.
Бабушкина подруга, тощая и прокуренная до хрипоты Нелли Ильинична, шутила с порога:
– Я, Лидок, проституточки принесла. Пожарим?
Бабушка закатывала глаза:
– Нелли, что за пошлость! – и бережно принимала из обтянутых лайкой рук остро пахнущий пакет.
