Она рассказала ему про шрам, и он попросил показать. Удивляясь отсутствию у себя всякой неловкости, она закатала пушистый свитер, хлопковую майку из «Белорусского трикотажа», обнажив «лунный ландшафт».
– Больно, наверное, было? – его глаза плеснули внезапным сочувствием.
– Я не помню.
Потом, уже при совершенно других обстоятельствах, темным силуэтом в раме ночного окна, он спрашивал тем же тоном:
– Тебе было больно?
– Нет, – соврала она.
В Староуральске полагалось стыдиться девства.
Элина Наильевна Казанбиева, непосредственная начальница Ялова, возненавидела Нину с ее первых часов в Комитете. Нина тогда не догадывалась об истинных причинах неприязни, списывая все на Элинин дрянной характер. Разъяснилось все потом, позже, когда происходившее между Ниной и Яловым стало невозможно скрывать. Элина Наильевна – высокая, подтянутая, с идеально уложенной шапкой темных волос, поборовшая, казалось, лень, старение, усталость и законы гравитации, влияющие на многострадальные брыли и носогубные складки, была влюблена в Ялова. Оловянный взгляд мгновенно теплел, стоило ей увидеть его, голос из бесполого командирского становился грудным, руки беспокойно пробегали по волосам и атласным лацканам.
Ялов избрал наилучшую из возможных тактик – делать вид, что ничего не замечает.
Казанбиева называла его Алешенькой, а он ее – подчеркнуто – Элиной Наильевной.
Она неожиданно вламывалась к нему в кабинет после окончания рабочего дня, пугая Нину до икоты, и он нехотя отлеплял усталые, с наглецой, глаза от бумаг.
Она прожигала Нину ненавидящим взглядом, кричала на нее за всякий пустяк и называла бестолковой. Ялов саркастически, уголком тонкого рта, улыбался.
Элина ничего не могла поделать.
Не могла пробить Яловую кожу.
Мать Григорьева в Комитете издевательски прозвали «мать его». Тридцатилетний Егор Григорьев, ее единственный сын, погиб полгода назад. Она растила его без мужа, берегла и баловала, а потом он стремительно покатился по наклонной, бросил хорошую девочку и колледж, запил, научился нюхать и закидываться, после чего в угаре поколачивал мать и разносил к зеленым чертям все, что попадалось под руку.
Она купила ему комнату на Гончарной, в страшной квартире-притоне, густо населенной типичной петербургской нечистью. Навещала часто, носила супы и голубцы в эмалированных судочках, варенье в аккуратных банках, деньги пачками. Егор молча забирал дары и выпроваживал ее из плесневелой накуренной комнаты.
Она кралась прочь по коридору, и чужое сероватое белье, развешанное на веревках, впитывало слезы с ее щек.
Однажды вечером после обильных возлияний Егор рухнул в постель и мгновенно уснул. Окурок выпал из его руки в засаленные простыни. Григорьев был слишком пьян, чтобы открыть глаза, когда комнату заволокло сизоватым дымком.
«Пахло, как будто свинину поджарили», – равнодушно говорила свидетельница, дебелая крепко пьющая бабища с белесыми ресницами.
«Мать его» была уверена, что сына убили, что окурок в постель подбросил Егоркин недоброжелатель.
Коля с Яловым откровенно над ней подсмеивались. Коля умело пародировал эту женщину – особенно мастерски у него выходило дрожание нижней губы.
В очередной раз «мать его» явилась в самый неподходящий момент. Все были по горло в работе, Нина с Яловым не спали почти трое суток, занятые бумажной рутиной.
Ее узнали по характерному стуку в дверь – робкому, чуть виноватому, но настойчивому.
– Спорим, это «мать его», – Коля закатил глаза.
Ялов беззвучно выругался.
Она вошла – седенькая, неловкая, бледная, словно выгоревший рисунок. Одежда и волосы в безупречном, каком-то излишнем даже, порядке – такое бывает, кажется, только у ленинградских интеллигенток в беде.
– Я насчет Григорьева, – начала она осторожно. – Помните, я…
Лицо Ялова дернулось, и он катастрофически громко произнес:
– Да помню я вас, вы – мать «шашлычка».
Повисла тишина.
Стало слышно, как вибрирует стекло, вторя стуку вагонных колес за окном.
Нина вздрогнула. Стало физически больно, заныл, набухая кровью, ожог.
Так нельзя.
Нельзя.
Она посмотрела на Ялова, не узнавая. Лицо у него было чужое, плоское, как у куклы.
«Мать его» молча вышла из кабинета.
– Нажалуется же, – прошипел Коля.
– Похер, задолбала, – Ялов остервенело ударил по клавишам.
В тот вечер она приехала в общежитие и, не раздеваясь, рухнула в постель.
– Нин, ты чего? Норм все? – соседка Саяна подняла голову от учебника гражданского процесса.
Уютный круг света от настольной лампы дрогнул, осыпав золотистой пылью черные волосы Саяны.
– Приболела немного.
Нина запихнула в рот уголок вонючего общажного одеяла и разревелась.
Нина проснулась от холода. Во сне сбросила одеяло на пол, и теперь ее била дрожь. Пришлось снова поливаться горячей водой и пройтись по мокрым волосам феном.
