В розовом плане мероприятий в 18:00 значился воркшоп по арбитражному процессу, а в 20:00 – экскурсия по ночному Староуральску на автобусе. Воркшоп обещал быть максимально идиотичным, а свой родной город Нина видела в разное время суток и знала, что поздний вечер в холодном ноябре не лучшее время для такого рода развлечений.
Она поплотнее запахнула халат и подошла к окну.
Город тонул в закатном огне. Витражи ЦУМа горели красным. Солнце уползало за сквер Добровольцев, по-зимнему холодное небо стягивалось над рекой, словно на кулиску.
Когда-то все это было ее. Ее город, ее небо, ее сквер, ее витражи.
В ЦУМе покупали с бабушкой красивый китайский пуховик. Лиловый, с капюшоном, рукава только длинные. «На вырост, подвернем». Пуховик потом стал тесен в груди, а рукава все еще оставались длинны, сползали на запястья, мешались.
Нина взяла с тумбочки телефон, глянула на экран. На заставке они с Димой стояли по колено в воде на пляже в Гурзуфе. Поверх фото нагло лезли плашки уведомлений. Два пропущенных, оба от клиентов. Сообщение от Димы: «Как дела, Нинуля? Спала?»
Ей не хотелось ни с кем говорить. Даже сообщение Диме отправлять было лень.
В горле скребло, как в начале болезни.
Этого только не хватало.
Полезла в сумку, вывернула все, смяла отпаренные для доклада брюки. В боковом кармане зашуршали чайные пакетики. Десять минут спокойствия в карамельно-коричневом угаре чайного опьянения.
Она ополоснула мутный гостиничный стакан, натянула поверх халатика толстовку и выползла в коридор. В его конце призывно светились голубые глазки́ кулера.
Бесшумно открылась дверь напротив, и на красную дорожку, как выпущенный на сковороду желток, вытек свет.
Она хотела сделать шаг назад.
Не успела.
– Салют, Вогулка, – сказал Ялов.
В баре гостиницы играла музыка – неплохая. Ялов взял для нее бокал красного сухого – терпкого, кисловатого, с дымным привкусом. В ободке раздражающе играл барный свет.
В вине Нина не разбиралась, при выборе руководствовалась исключительно собственными ощущениями: нравится – не нравится. Как-то Дима подарил ей сертификат на дегустацию итальянского вина на два лица. В маленьком барчике на Полтавской изящная женщина в переливчатом платье подливала в бокалы густое и маслянистое, жонглируя непривычными терминами.
– Второй нос! – командовала она, сверкая платиновой змейкой, обернутой вокруг жилистой шеи.
– У меня только один, – громким шепотом пожаловался Дима.
Все засмеялись.
Нина залпом опрокинула бокал и попросила второй.
Ялов глотал холодное белое – быстро, жадно, не чуя вкуса, как запаленный конь пьет воду. Ноздри его дрожали.
Нина опьянела. Когда огоньки заплясали перед глазами, попросила черный кофе.
Ялов говорил, а она смотрела, не отрываясь, на его руки. Все те же – красивые, изящные, костяшка указательного на правой всегда сбита, словно он только и знает, что драться.
Может быть, сам расковыривает – от стресса. «По науке» такое называется экскориацией, она как раз недавно читала об этом.
Все в этой жизни от стресса.
Ялов часто трогал лоб, сухие тонкие губы, подергивал шеей, чуть спотыкался на согласных.
Ее взгляд так и не поднялся выше его подбородка.
Цепочка на шее, которую она когда-то искала губами в темноте, по-прежнему врезалась в мальчишески нежную кожу.
Ее Ялов.
Господи.
– Так холодно. Ты бы пожаловался, что ли.
Нина поджала ноги, устраиваясь на краешке его кровати.
Ялов сел к столу вполоборота к ней.
Номер у него был стандартный, а не повышенной комфортности, как у Нины, и выглядел намного хуже. В этой части гостиницы еще не успели заменить деревянные рамы на пластиковые, и в комнате разве что пар изо рта не шел.
– Сказали, что до меня тут жили борцы из сборной, им все время было жарко, вот и посрывали с окон бумагу.
– Заклеенные окна. Сто лет такого не видела.
Она избегала смотреть на Ялова. Взгляд цеплял то растянутый ворот черного джемпера, то трещину на нижней губе, то руки – опять. Гипнотизировало знакомое движение ладоней – увидишь и не оторвешься.
Ялов зазвенел бутылками.
– Мне хватит, – у Нины язык и так еле ворочался, – налей воды.
– Ты замужем?
Вопрос застал Нину врасплох.
Она вцепилась в кольцо, как в спасательный круг:
– Да, замужем.
– Рад за тебя.
Никакой радости его лицо не выражало. Напротив, черты сложились в какую-то равнодушную маску, на которую было страшно смотреть. Совсем как тогда, когда он назвал сгоревшего Егора «шашлычком».
«Господи, зачем я здесь? Нужно пойти к себе и лечь спать, завтра читать этот проклятый доклад, а я ни слова не помню…»
Дрожь не проходила, и она натянула на ноги его одеяло – неуместно интимный жест.
– А ты не женат?
– Нет, что ты.
Пауза.
Их будет еще много, этих пауз, пока не кончится разговор.
Встать и уйти.
Встать и уйти.
Встать и…
– Кем работаешь?
– У меня частная практика. Юрист по семейным делам.
– Звучит неплохо.
Как будто они разговорились на автобусной остановке, а не провели друг с другом почти год. Целый год.
– Нина, мама умерла, – тихо сказал он.
Сжал кулаки так, что костяшки побелели, и улыбался – беспомощно и жалко, как ребенок.
Ей захотелось его обнять.
До невозможности. До жжения в пальцах.
