В Комитете рыбой не пахло, только табаком, совсем как у бабушки на балконе. Нине почему-то казалось, что все там должно быть особенное, красивое, сияющее, как в американских сериалах, но на деле кабинет, который очкастый следователь делил с ее куратором, оказался маленьким, тесным, заставленным видавшей виды советской мебелью.
Над столом куратора висел распечатанный на принтере портрет Глеба Жеглова с подписью: «Вор должен сидеть в тюрьме… и будет, если я правильно составлю обвинительное заключение».
На подоконнике медленно умирал фикус.
За окном бежали к горизонту железнодорожные рельсы, много-много пар, как бывает на вокзалах.
– Жарко тебе, наверное, – покосился на нее очкастый. – Тебя как зовут? Нина? Ага, как мою бабушку. А меня Коля. Вешай, Нина, куртку в шкаф. Не, не в тот, дальше. Ага. Держи коробку, а то выпадет. Молодец. Хочешь, чаю себе налей. Только с этим, как его… термопотом разбирайся сама, мне некогда. Был же нормальный чайник, нет…
Дверные петли заорали дурниной.
Нина подпрыгнула.
Коля оторвался от бумаг и отсалютовал по-пионерски.
– О, Алексей пришел. Это, Нина, господин Ялов, старший следователь по особо важным делам. Леха, это Нина, общепомка. Не моя, кстати, твоя.
– Вот так уйдешь на час, а тут уже моя завелась. Увлекательно.
– Здравствуйте.
Нина набычилась: терпеть не могла эти «заигрывания без пряников», но взгляд не отвела. «Надо сразу себя поставить», – учила бабушка. Раньше получалось, а в этот раз как-то не очень.
Пришлось признать, что Ялов этот ничего, красивый. Лицо, как у декабриста. Глаза карие, серьезные, но никакой в них собачьей тоски, а с улыбкой так сразу и не разберешься – есть она или нет.
– Салют, – сказал.
Сел за стол и зарылся в документы.
– И он действительно пропитал этой дрянью книгу! Представляешь? Хотел отравить жену, а отравился сам. Борджиа недоделанный! Откуда только эти идеи берутся?! – Коля хлопнул ладонью по стопке документов и вскочил из-за стола.
– Эй, Вогулка, знаешь, откуда идеи берутся? – Ялов повернулся к ней и наклонил голову к плечу.
Нина мигом считала игру. Как понял, что она не тупая, как пробка, ежедневно бомбит вопросами из разных областей и искренне веселится, если она чего-то не знает.
– Во-первых, я не вогулка, а русская. Сами манси, кстати, не очень-то жалуют это название, оно вроде оскорбления. Меня зовут Нина, пожалуйста, так меня и называйте.
– А во-вторых? – уголок рта у Ялова чуть дрогнул, обозначая улыбку. Знал, конечно, что она поведется.
– Во-вторых, злодей (прихватила это словечко у Коли) мог взять эту идею из двух книг. Либо «Королева Марго», где короля отравили книгой о соколиной охоте, либо…
– Либо?
– Либо «Имя Розы» Умберто Эко.
– Недурно, – он выглядел удовлетворенным. – Ты перепечатала протокол?
– Почти.
– Когда закончишь, сходи в магазин, будь другом.
– Алексей Дмитриевич, это не входит в мои обязанности.
– Я помню. Это дружеская просьба.
– Нин, прихватишь что-нибудь от головы? Лучше цитрамон, наверное, – включился Коля.
– Тяжко после вчерашнего?
Тонкая улыбка захватывала лицо Ялова, но не делала его мягче, напротив, словно углы проступали из-под кожи.
Яловая кожа – плотная, жесткая, из нее обувь шьют.
Вот и Ялова не сомнешь.
– Да у Гришки зубы режутся, я не сплю совсем, а тут ты еще трындишь постоянно, – не выдержал Коля. – Поезда сегодня туда-сюда, туда-сюда шуруют, как с цепи сорвались.
– Так это… вокзал, – иронично отозвался Ялов. – Знаешь, Вогулка, почему из этого здания не вышел доходный дом?
– Не знаю, – соврала Нина.
Иногда ему нужно было давать фору – ощущение, что он умнее других. Это она усвоила.
– Местоположение неудачное. Вокзал тогда уже был, и жильцам мешали гудки паровозов и шум от извозчичьей биржи на площади. Хозяин разорился.
– Увлекательно, – Нина незаметно перехватила его любимое словцо. – Я в аптеку и в магазин. Вам что принести?
Со временем она выучила, что он любит растворимое картофельное пюре «Роллтон», черный хлеб и плавленый сырок «Дружба».
Нина ездила в Комитет почти каждый день. Сначала – по долгу, потом – из-за Ялова. С ним было сложно, но интересно.
Ялов словно бы родился следователем: мог вытянуть душу из любого и умело пользовался этим – с Ниной тоже. Она начинала рассказывать ему – о себе, о бабушке, о Тамарке, которую едва помнила, и не могла остановиться. Казалось, он слушал невнимательно, думал о своем, отвлекался, но вдруг поворачивался к ней, серьезнел и задавал какой-нибудь короткий вопрос – всегда впопад, в самую точку, в сердце.
Они пили чай с дешевыми конфетами из «Продуктов 24»; курили на балконе – вернее, курил Ялов, а Нина дышала наждачным, не похожим на бабушкин, табаком; работали вместе, синхронно стуча по клавишам. Оставались допоздна, опрокидывали бессчетные кружки дешевого кофе – на стол и в себя, сидели рядом, просматривая документы и видеозаписи. Иногда он наклонялся к ней, сидящей за компьютером, иногда она – к нему. Касаясь его, Нина не смущалась, не отдергивала руку, как бывало прежде с теми, кто ей нравился.
