– Заварю свежий, – Зоя полезла в шкафчик. – Так это не вернуться в Питер, Нин. Это уехать. Вернуться я уже вернулась. Сюда. – Она переставляла что-то, спрятав голову за дверцу, а голос странный, влажный. – Училась. Да не выучилась. В педагогический перевелась. Я сказала, что из-за Ксюши приехала за тобой. Это правда.
– Я Константина сразу везде заблокировала, как узнала про жену. В вотсапе, в соцсетях, так он мне имейл прислал. Короткий: «В этом городе знать три языка роскошь. Даже и не роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца».
– Что-то знакомое. Откуда это?
– «Три сестры». Ты, кстати, знаешь теорию о том, что Прозоровы жили в Староуральске?
– Не знаю.
– И я не знала. Когда цитату искала в гугле, прочитала пару статей. Как я не замечала, что он такой? У нас говорили «дешевка»… Пойдем в комнату. Ты же, наверное, хочешь посмотреть?
Рассказывала, как экскурсовод.
– Кровать пришлось выкинуть… ты понимаешь. Мама сказала, из-под покойника всегда выкидывают. Фотографию бабушки с Зоей оставила на прежнем месте, где кровать стояла, мне нравится. Кресла вот, венгерский гарнитур какой-то, они сейчас в моде, стоя́т на блошке за тридцатку. Ваза эта, зелено-розовая, тоже какая-то крутая, чешское дизайнерское стекло. Рамы вот поменяла – дует. Хотела деревянные заказать, но уж очень дорого… Трюмо классное, да?
На подзеркальнике из черного стекла стояли бабушкины духи «Каменный цветок» в затейливой темно-зеленой коробке, похожей на спинку жука. Нина машинально потянулась к ней и тут же отдернула руку:
– Можно?
– Конечно. Я редко их нюхаю. Аромат жуткий, а коробка прикольная.
Духи пахли не бабушкой, а спиртом и разложившейся парфюмерией. Усредненный запах прошлой жизни.
– Иприт какой-то, – поморщилась Зоя.
«Иприт – это газ кожно-нарывного действия, проникающий в организм через кожу. Конечно, им можно и надышаться, но у иприта отложенное действие: симптомы отравления проявляются через несколько часов. Аромат у него легкий, чесночно-горчичный», – сказал бы Ялов.
Нина наклонилась над черным стеклом. Отражение зажмурилось и помотало головой, словно вспомнило что-то постыдное из прошлого. Спасаясь, протянула руки к знакомым с детства вещам. Уцепиться и не отпускать.
Малахитовая шкатулочка – в ней камея, серьги с лунным камнем и две намертво перепутанные цепочки,
хрустальная туфелька с кольцами (вот они, все тут – нефритовое, с корундом, с янтариком, с сердоликом),
маникюрный набор в плоском кожаном футляре,
коробка от конфет «Ярославна», в ней навалом перламутровые пуговички, запонки, потемневший от времени крестик, золотая николаевская монета, порванная цепочка, нитка речного жемчуга…
– Если ты что-то взять хочешь – возьми, – предложила Зоя.
«Это больше не твой дом», – у внутреннего голоса были интонации Ялова.
– Нет, спасибо.
Нина вернула все на место и отошла к окну.
– Нин, я тебя обидела?
– Нет, почему…
– Ты считаешь, что я не должна была получить эту квартиру. Ведь ты здесь выросла, это твой дом. Ты была ближе всех к бабушке, она тебя вырастила. Ведь так?
– Не так. Я просто не понимаю, почему именно ты.
– Я тоже, – ответила Зоя чуть позже, чем следовало. – Ты куришь?
– Нет.
– А я покурю на кухне, хорошо?
– Это твой дом.
– Это дом бабушки Лиды. Мне просто негде жить.
Зоя вышла, оставив после себя шлейф бергамота, душицы и чабреца.
Сестры Чугуевы смотрели на Нину: Зоя улыбалась, Лида оставалась серьезной. С краев изображение туманилось, будто само собой уходило в небытие.
Вошла Зоя с аккуратной стопочкой постельного белья, проследила Нинин взгляд:
– Красивые они, правда?
– Ты на Зою похожа. Недаром тебя так назвали.
– Когда мы пришли с папой… – Зоя запнулась. – Ну, перед тем как бабушку Лиду в больницу забрали… она лежала на кровати и не отзывалась уже ни на имя, ни на что. Мы вызвали скорую и сели ждать. Полчаса, час… Грипп был по городу, никто к нам не ехал. И папа попросил тогда: «Встань посмотри, а то я боюсь». Так и сказал – совсем на него не похоже. Я подошла к бабушке – у меня еще косы были заплетены почему-то – и она привстала на кровати, вот так, на руки дрожащие оперлась и говорит: «О, Зойка пришла. Уходим». Я не поняла сначала… а потом поняла. Она думала, что я –
«До весны дотяну, чтобы кóпалям легче было», – говорила бабушка Лида.
Не сдержала слова – второй и последний раз в жизни.
Подобравшись, смерть прыгнула на нее в ноябре, роковом для сердечников и стариков.
Голос в трубке съежился, осип: «Птичка вчера стучалась, Нин. До весны еще долго».
Слишком долго.
