– В ходе расследования необходимо установить критерии групп риска, к которым принадлежит пациент. Изучению и анализу подлежат не только документы из учреждения, где произошли роды, но и медицинская карта из женской консультации и других медицинских учреждений, где пациентка получала медицинскую помощь. Многие экстрагенитальные заболевания, в том числе гипертония, ожирение, гипертиреоз и другие, могут негативно влиять на развитие плода и процесс родоразрешения.
Нина читала по бумажке.
Стыдоба.
В зале откровенно скучали; в полутьме вспыхивали голубые прямоугольники телефонов, над полом полз шепоток.
Ялова не было. Его доклад был запланирован на послеобеденную часть программы, и он тихо отсыпался или напивался.
Оставил ее, как обычно.
Наказал за то, что ушла накануне вечером.
– Отдельно нужно отметить, что из всей массы неблагоприятных исходов, выразившихся в гибели плода или новорожденного ребенка, лишь в 25,8 % случаев причиной явилось ненадлежащее оказание медицинской помощи, во всех остальных – состояние здоровья матери и ее поведение…
За спиной у Нины, запаянной в черный синтетический костюм, горел пустой белый экран: она не подготовила никаких слайдов, ни одной диаграммы или таблицы, не сопроводила доклад забавными картиночками, как другие участники.
Скукота.
Никакого простора для обладателей клипового мышления.
Какими картиночками, черт возьми, можно проиллюстрировать гибель женщины в родах – густой металлический запах крови, зеленые воды, меконий, растерзанное тело новорожденного? Вы тут все с ума посходили?
Интересно, а если она сейчас выругается матом, есть ли вероятность, что кто-то вздрогнет, поднимет голову, нахмурит брови? Кажется, никто ее не слушает. Совсем.
Жидкие аплодисменты показались почти оскорбительными.
Она растянула губы в улыбке и неловко полезла со сцены.
В проходе кто-то схватил ее за плечо, и она ощутила: Ялов. Она и сама не смогла бы объяснить, как поняла это; дыхание и запах пришли позже.
– Пошли отсюда, – сказал.
– А как же твой доклад?
– Черт с ним.
Он потащил ее не наверх, а на улицу. Приказал коротко:
– Веди, – и она повела.
Узкими неповоротливыми улочками вниз, к реке, к речному вокзалу, к старой, девятнадцатого века еще, железнодорожной станции.
Ялов был бледен и расхристан; кожаная куртка сползала с плеч. Нина на ходу заматывалась шарфом. Надо было попросить его остановиться, но она не умела и не хотела просить. Особенно у Ялова.
Чтобы скрасить неловкое молчание, пузырем повисшее между опущенных голов, Нина стала рассказывать что-то о домах, мимо которых они проходили. Ялов рассеянно, невпопад кивал.
У зоопарка он взял ее за руку – не отняла. Ладонь у него была сухая и чуть теплая, как из дерева выструганная.
Ветер рвался из боковых улиц, сбивал дыхание, утаскивал слова.
Возле реки стало чуть легче. Нина замолчала, Ялов как-то подобрался, уставился на Заречье, растянувшееся на другом берегу.
Они остановились в конце набережной у знаменитых букв, где фотографировались, хохоча, подростки. Невдалеке страстно целовалась молодая парочка.
Щеки у Нины пылали, как бывало после прогулки в ветреный день. Она промокнула нос влажной салфеткой, отбросила волосы со лба. Не лучшее время для объяснений, но другого не будет, наверное.
Она перегородила Ялову дорогу, заслонила собой воду, небо и землю, чтобы ему не за что было уцепиться взглядом. Заставила себя смотреть ему в лицо.
– Знаешь, я… – начала.
Он отступил. Разве что руками не закрылся.
Лицо плоское, пустое.
– Я пойду. Не ходи со мной, – развернулся и зашагал прочь.
Лучше обжигающего чая с каплей бальзама «Прикамье», лучше десятичасового сна под теплым одеялом, лучше горячей ванны – то мгновение, когда ты, возвращаясь с улицы, вступаешь из холода в тепло.
Настоящий ноябрь – секунда, пока ты перешагиваешь порог.
Именно поэтому не существует никакого ноября.
Тридцать первого октября мы проваливаемся прямиком в зиму.
Нину выкинуло из сна в сердцевину выстывшего трамвая. Круглые лампы-таблетки горели болезненным зеленоватым огнем. Пустой вагон раскачивался, бежали тени, за окном вспыхивали и гасли, заслоненные домами, рыжие фонари. Голова у нее страшно болела, во рту стоял мерзкий привкус, от неудобного положения свело мышцы.
Она попыталась понять, где едет, – и не смогла. За что зацепиться? Не за зыбкую же черноту, коробки с промоинами светящихся окон, гаражи и голые тополя.
Нина полезла за телефоном, чтобы включить геолокацию, и не нашла его в карманах. Сумки – удобной, легкой, с боковыми карманчиками, идеально вмещающейся в калибратор ручной клади – тоже нигде не было. Она вскочила, пошарила под своим и соседним сиденьем, но там не нашлось ничего, кроме белесых фисташковых скорлупок.
Сумка пропала.
С паспортом, телефоном, деньгами…
От бессилия выступили слезы. Пошатываясь, она прошла к кабине, постучала в занюханное стекло. Вагоновожатая бросила через плечо: «Не отвлекайте…», но глянула на заплаканную Нину в зеркало и, как реле, но без сопутствующего щелчка, переключилась на более участливый тон:
– Что-то случилось?
