Наверное, всему виной воображение и семейная история про «бабушку Зою», в честь которой ее и назвали. Странно, конечно, что бабушка эта умерла в семнадцать лет. Какая она, к черту, бабушка?
Зое на следующий год исполнится семнадцать. Страшно это, наверное, – быть расстрелянной. Ей вспомнился портрет Зои в спальне бабушки Лиды. Красивая и по нынешним меркам девушка. Все говорили, что Зоя на нее похожа, но ей самой так не казалось. Бабушка красивая, а она, Зоя, обычная.
Интересно, успела ли «бабушка Зоя» кого-то полюбить? Остался ли он жив, знал ли о судьбе «бабушки Зои»? А то так любишь-любишь, умрешь потом, а
Совсем некстати Зоин «он» вывернулся из-за угла корпуса. Спросил, смеясь во все глаза:
– Чугаева, что не спим?
– Чугуева, – поправила она. – В душ ходила. Иду спать.
Он, красавец-вожатый, или, как здесь почему-то говорили, политрук, Женя Збруев, послал ей снисходительную полуулыбку. И посмотрел – как на всех: на свою девушку Ленку, которую, говорили, таскал по ночам под трибуны, на начальника лагеря и на них – мелюзгу.
– Гляди, русалка, утащат, – сказал и растворился в темноте.
Русалка!
Приятно, конечно.
Зоя вошла в спящий корпус.
Пахло хлоркой и – слегка – пищеблоком. За окнами холла темнел лес, над которым вставала луна, желтая и неуютная.
Идти в «кубрик» (еще одно дурацкое название, что у них здесь, армия, что ли) не хотелось. Девчонки, завернувшись в одеяла, шепчутся небось о завтрашних танцах, о том, стоит ли обувать босоножки на платформе, о медляках и торопливых поцелуях под лестницей, о маминой туалетной воде «Жадор», которой можно пшикнуть совсем чуть-чуть, а на деле, конечно, все польются, как из душа.
Этот проклятый «Жадор» преследовал ее потом долгие годы, она безошибочно чуяла его в качающейся толпе перед входом на эскалатор, в автобусе, в кафе, на вечеринке.
Запахи и музыка держат крепче всего.
– Ну как тебе квартира, ничего? – Папа обеспокоенно светил под раковину фонариком телефона. – Вроде не течет, просто звук такой, когда вода уходит. Но ты поглядывай все же.
– Пап, – Зоя закатила глаза, – мне не десять лет. Ну правда.
– Зачем ты вообще все это придумала с этим переводом? Училась бы себе в СтарГУ, а диплом получишь – хоть в Америку лети.
– Пап, ну ты же знаешь, что я всегда хотела в Питере учиться, а тут такая удача. Сама Сакалова сказала мне, что читала мои публикации и будет рада видеть меня среди их студентов! Понимаешь?
– Понимаю. Все понимаю, но сердце у меня не на месте.
– Когда поедем в «Икею»? Сегодня или завтра? У тебя самолет во сколько?
– В ноль двадцать.
– Следующей ночью, не этой?
– Зой, ну за идиота-то меня не держи. – Папа посмотрел на нее с укоризной, но все же полез в боковой карман сумки за распечатками. – Первого сентября.
– Ну и отлично. Иди пока полежи, я что-нибудь придумаю на обед. Мы в восемь завтракали, между прочим.
– Может, в «Кэфси» сходим? – Папа смотрел хитро. – Тут настоящий, не то что «чекан» наш староуральский.
Рассмеялись оба, а потом папа резко обрубил смех и сказал серьезно:
– Молодец ты, Зойка. Я же тоже когда-то в Ленинград хотел поступать, да мать не отпустила. Бабушка крута была, крута…. А потом уже не до Ленинграда стало. А там и мама твоя с грушами подоспела… Мы же на грушах сошлись! Я покурю в вытяжку, хорошо? Думаю, хозяйка не унюхает.
«Я и сама собираюсь так делать», – чуть было не вырвалось у Зои, но она вовремя прикусила язык. Отчим знает, мама догадывается, а папе знать незачем. Опять шарманку про материнство заведет. «Курящая мать никогда не станет отцом», – любимая присказка Жени, вожатого из лагеря, в которого она когда-то мельком была влюблена. Стихи о нем писала, на сайты всякие выкладывала и в соцсети. Господи, стыд какой.
Она натянула толстовку, чуть подкрасила глаза и вышла на кухню. Папа курил сигарету, вторую подряд – в импровизированной пепельнице из консервной банки уже корчился один хабарик. Понятно все с ним. Маму вспомнил. И груши. Она эту историю раз сто слышала, наверное.
Зойкина мама Лена когда-то жила с матерью в деревянном бараке на Парковом. Платочек огорода, уличный туалет, воскресные походы в баню – Зойке все это дичью казалось, а мама, между прочим, так выросла. В девяностом им, едва ли не последним во всем городе, дали взамен барачных комнат маленькую однушку на первом этаже пятиэтажки – счастье привалило!
Мать окружала Лену с детства искусственной, нарочитой бедностью, хотя деньги у них водились. «Денег, Ленуся, много не бывает», – говорила мать, заталкивая сложенные пополам купюры в жестяную банку для лаврового листа. Мамины деньги всегда пахли лаврушкой…
