Однако христиан всё сильнее теснили, прижимая всё ближе к догорающим позади шатрам, а там и воде. Ингвар дважды стоял в первом ряду, затем менялся с другими, пониже края кольчуги кровоточила перетянутая тряпкой рана, а руки уже тряслись от усталости. Он видел, как пал Ерванд Кюрикян, пронзённый копьём. Он видел, как унесли назад Саркиса, живого, но без чувств. Тому в голову пришёлся тяжёлый удар обухом топора, после которого молодой человек свалился наземь и едва не был затоптан своими же. Видел красноглазого и взмыленного Вараздата, тот простоял в первом ряду четыре сшибки к ряду, и ноги его подкашивались, воинам из его отряда насилу удалось оттащить безумца, потому что пятого раза он бы не пережил.
Северянин бился коротким мечом, государевым подарком, украшенная рукоять была теперь залита кровью, а лезвие дымилось после каждого верного удара. Самого царя Ингвар не видел, тот стоял в первых рядах вместе со всеми и не хотел ни на миг уходить в тыл, его охрипший голос разносился над строем, возвещая, что он жив и что он всё ещё царь на своей земле. Среди прочих в строю с оружием стояли не меньше двух десятков севанаванкских монахов, примечая их чёрные рясы, Ингвар сразу вспоминал тер-Андраника, которого не видел ни разу с самого утреннего ухода последнего. На волнения не оставалось ни времени, ни сил, однако северянин всё озирался, как только выдавался случай. Священника не было. Всматривался Ингвар и в ряды противника, надеясь вновь увидеть там Мансура, бесстрастное лицо наиба придало бы варягу сил биться во сто крат злее. Но не было на поле боя и его.
Сшибка за сшибкой ряды воинов накатывались друг на друга; блеск клинка, и мальчишка с испуганными глазами и пушком над верхней губой, державший строй рядом с Ингваром, рухнул с распоротым горлом. В этот же миг северянина сбил с ног тяжёлый удар чужого щита, и арабы, перескакивая через Ингвара, ринулись дальше. Закрывшись щитом и уворачиваясь от смертоносных лезвий, Ингвар сумел встать, увидел мельком горстку своих, кинулся к ним, прорубая себе дорогу мечом, и занял место в круговой обороне. Здесь они встали намертво. Северянин снова слышал голос Ашота Ерката, собирающего вокруг себя людей уже у самого входа в лагерь, слышал молитвенное бормотание монахов, отмахивающихся от врагов здоровенными секирами, слышал стоны раненых, лязг стали, плач и скрежет зубов. Покуда всё это не заглушил раскатившийся над полем битвы клич:
– Абас пришёл!
Сначала это были несколько голосов, потом им стали вторить сотни и тысячи:
– Абас пришёл!
Ингвар вновь не увидел, как ударила конница. Не увидел он, как воспряли духом и ударили с новой силой окружавшие Ашота Ерката воины. Не увидел, как уходил от берегов Севана с остатками своей когда-то несметной рати Нсыр. Не увидел, как посреди поля победы и изувеченных тел встретились и обнялись для брата – старший и младший, царь и царевич. Не увидел, как злая арабская стрела, пущенная напоследок, пробила сердце его друга Азата, шедшего в схватку по правую руку от Абаса Багратуни. Всего этого Ингвар не увидел, а лишь узнал после. Сейчас же, до конца сражения, он смотрел лишь на кровавое острие меча да край своего изрубленного щита. Осознав, что всё кончено, Ингвар бросил щит на землю и шатаясь, подволакивая ногу, пошёл назад, через лагерь к берегу. Там он, не останавливаясь и не раздеваясь, зашёл в воду по самую грудь, чувствуя, как ледяная вода остужает распаренное тело; жадно пил, чувствуя, как сводит его зубы, пил и отмывал лицо, стирая копоть, кровь и грязь, чувствуя, что он всё ещё жив.
«Жаль, что я не могу теперь креститься ещё раз», – сказал он сам себе.
Затем он вышел на траву, лёг и лежал так, покуда не перестало бешено колотиться его сердце, а телу не вернулись хоть какие-то силы. Он лежал и смотрел в небо, как когда-то в Гугарке, но теперь он не мог уснуть, не мог уснуть от осознания, что он вновь спасён и на этот раз по-настоящему.
День ещё не кончился, он всё длился и длился, и Ингвар не знал, сколько он так пролежал. Его никто не трогал и никто не окликал. В конце концов северянин встал и побрёл в разорённый лагерь. Ингвар ходил меж мёртвых тел, словно призрак, он вглядывался в безжизненные лица, но не видел знакомых. Кроме одного. Лица безухого Мансура – тот лежал широко раскинув ноги, с мечом в руке и с рассечённой грудью. Ингвар присел у его тела. «Мертвее мёртвого», – подумал варяг. Что ж, стало быть, не всем тайнам нужны отгадки, не в этом ведь смысл.
Здесь его и окликнул князь Саак Хайказун:
– Северянин! Не знал бы, что ты крестился на днях, подумал бы, что боги твои в битвах лучше хранят!
Ингвар устало поднялся на ноги и махнул рукой князю. «Рече безумен в сердце своём», – вспомнил он.
– Идём, – посерьёзнев, сказал князь Саак. – Тер-Андраник ранен тяжело, при смерти, говорить с тобой хочет.
– Куда? – резко спросил северянин, делая шаг к Сааку.
– На остров его перевезли, он сам так захотел, идём, довезут монахи.