– Какие-то волчьи законы, просто ужас, – Олеся зябко повела плечами.
– Ну да, не слишком гуманно, зато реалистично. Вообще легче жить, когда не ждешь ничего от людей. Свободнее дышится.
– Это уж точно, – подтвердил енотовый воротник.
– И где же тут взаимовыручка?
– А взаимовыручка, Олеся Михайловна, это для ответственных и трудоспособных людей. Когда в коллективе друг другу помогают, то и работа спорится.
Чувствуя, как губы разъезжаются в ухмылке, Олеся поскорее спрятала лицо в шарф. Работа у него спорится, идеалист! Будто не знает, что в женском коллективе работа – это всего лишь ширма для интриг и чаепитий.
Взглянув на школьное крыльцо, Олеся увидела, как хлопнула дверь, выпуская на улицу завуча. Зоя Семеновна поспешила к пешеходному переходу.
– Вот видите. Взаимовыручка, – сказал Вихров, – не дали нам замерзнуть.
– Или она просто нам не доверяет, – буркнула Олеся.
– Не исключено.
Быстро сдав пост завучу, они с облегчением покинули очередь. На всякий случай Олеся вежливо попрощалась с енотовым воротником.
– Вы куда? – спросил Вихров, когда она повернула к переходу.
– В школу. У меня еще урок.
– Ясно… Жаль. Я надеялся, вместе поедем.
Она пожала плечами, мол, простите, не судьба, и быстро зашагала в школу.
Затею со свидетельницей Ирина считала глупой и этически сомнительной, но разве возразишь Гортензии Андреевне? Нет, можно отказаться, тогда старушка поедет одна, а она пропустит все самое интересное.
В итоге любопытство победило профессиональную осторожность.
К счастью, свидетельница оказалась дома и довольно радушно пригласила их войти. Чувствуя себя полной дурой, Ирина озвучила легенду про научную работу. По зрелом размышлении они все-таки решили представить Гортензию Андреевну не гинекологическим конвоем, а коллегой.
Свидетельница неодобрительно покачала головой:
– В вашем положении надо о ребенке думать, а то, сами знаете, за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.
Гортензия Андреевна немедленно сказала тьфу-тьфу-тьфу и толкнула ее в спину. Ирина сразу посмотрела на ногти левой руки – безотказный способ отразить сглаз и вообще негативные пожелания.
Верна пословица «сапожник без сапог», у женщины, подрабатывающей уборкой, дома оказалось довольно грязно. Захватанные дверные ручки, засаленные обои, в общем, неуютно. Поэтому Ирина не отказалась от чая, радушно предложенного хозяйкой, но пить не стала. Для конспирации задала несколько отвлеченных вопросов, трудно ли было решиться выступить в суде, не чувствовала ли Нина Ивановна неловкости, давая показания в присутствии соседа, не хотелось ли о чем-то умолчать, щадя его чувства.
– Это настоящая проблема, когда свидетель утаивает информацию из самых лучших побуждений. Не хочет ранить близкого человека, портить отношения, поэтому предпочитает умолчать о чем-то, что, как ему кажется, не имеет к делу прямого касательства, – сказала Ирина, сделав строгое и грустное лицо, – а между тем именно эта деталь может кардинально изменить ход процесса.
– Вот именно, – Гортензия Андреевна демонстративно щелкнула шариковой ручкой и занесла ее над блокнотом.
– Так а что я? Сказала все, о чем спрашивали.
– Насколько я помню, Нина Ивановна, про отношения в семье Черновых вы предпочли не распространяться.
– Сказала, что знала.
Хозяйка насупилась и скрестила руки на груди, а Ирина сообразила, что человеку, пережившему сталинскую эпоху, бесполезно рассказывать про психологические нюансы.
– Нина Ивановна, вас никто не обвиняет в даче ложных показаний, – поспешила она исправиться, – вы честно исполнили свой гражданский долг, у закона к вам нет абсолютно никаких претензий. Наш визит носит сугубо неофициальный характер.
«И если бы ты знала, насколько неофициальный, то немедленно вышвырнула бы нас за порог», – мысленно докончила Ирина.
– Правда?
– Ну конечно! Мы ведь не ведем никаких протоколов.
– Пока не ведем, – веско заметила Гортензия Андреевна и провела в блокноте жирную черту.
«А ведь и правда проблема интересная, – пришло вдруг в голову Ирине, – то, что легко выговаривается в кабинете у следователя, почти невозможно бывает озвучить в зале суда, публично, в присутствии людей, с которыми тебе придется жить дальше. Вот в чем гениальность сталинских троек, там доносчикам не приходилось нести никакой ответственности за свои поклепы. А в период демократии зато честным гражданам несладко. Допустим, ты знаешь, что муж жил с женой как кошка с собакой, это правда, и следователю ты честно об этом говоришь, а на суде в присутствии этого самого мужа у тебя язык прилипнет к горлу, потому что тебе с ним дальше существовать в одном доме, встречаться у почтовых ящиков, одалживать соль…»
– Понятно, что чисто психологически о близких людях плохо говорить не хочется, – осторожно начала Ирина, но хозяйка немедленно перебила ее.
– Никого я не выгораживала, вы мне это не пришьете! Можете хоть старые протоколы почитать, когда милиция приходила, я сразу им сказала, что отношения в семье были плохие. Буду я еще этих выскочек покрывать, ага, сейчас!
– То есть вы с ними не состояли в приятельских отношениях? – уточнила Ирина.
