– Не думаю, Ирочка, что он сильно удивился. Сестра сказала, что Виталий буквально обожал зятя. Чуть ли не больше дочери любил, потому что видел в нем себя. Чернов тоже парень от сохи, тоже воевал, тоже выдвинулся по партийной линии. Одно лишь отличие – Горбатенко просто отдалился от семьи, а у Чернова всю родню вырезали немцы. Горбатенко часто говорил, что Илья заменил ему умершего при рождении сына, а он, как мог, старался заменить ему отца. Он очень гордился Авророй и ее мужем, и все повторял «наши дети лучше, чем мы», мудрое выражение, которое, увы, редко услышишь от стариков.
Дурацкие настенные часы в виде лягушки, которые нельзя было затолкать подальше на антресоли, ибо подарок мамы на день рождения, и вообще красота неимоверная, показали половину восьмого.
Пора кормить Егора с Володей, не дожидаясь супруга и повелителя.
Ирина быстро закинула сосиски вариться, накрыла на стол и позвала детей мыть руки.
Володя любил есть сам, орудуя ложкой неторопливо, но аккуратно, и Ирина, глядя, как серьезно сын расправляется с пюрешкой, представляла, как из него вырастет, может быть, немножко тугодум, чуть-чуть медлительный, но ответственный и внимательный товарищ. Как он сейчас сидит в своем детском стульчике, хмуря бровки, так пожалуйста, готовый бюрократ, только подавай бумаги на подпись. А Егор – другой, сообразительный, но нервный и рассеянный мальчик. В серьезных делах на него можно положиться, но он любит помечтать, унестись на крыльях фантазии в какие-то выдуманные миры. Недаром даже сейчас у него книжка на коленках, и сам он, кажется, пробует писать. Ходит в музыкальную школу и на шахматы, а вдруг настоящий талант у него к сочинительству?
Ладно, кем бы ни выросли дети, лишь бы были счастливы. Двадцатый век с его героическими и сломленными людскими судьбами близится к концу, и прав был забытый сталинский писака, наши дети лучше, чем мы, и построят новый мир лучше нашего.
Внезапно в голове забрезжило смутное воспоминание. Вот она сидит на старой квартире под клетчатым пледом, плачет и перебирает потрепанные листы с бледной машинописью… Откуда это вдруг всплыло?
Ирина нажала на виски кончиками пальцев.
– Что с вами, Ирочка? Голова болит? – встрепенулась Гортензия Андреевна.
– Нет-нет, все в порядке.
– Точно?
– Абсолютно! Кое-что проясняется просто в голове. Сейчас, подождите секунду…
Ирина закрыла глаза, еще до конца не понимая, почему так необходимо вызвать к жизни это одновременно и назойливое и строптивое воспоминание.
Плачет она под клетчатым пледом, стало быть, это еще первый брак, ибо это красивое шерстяное одеяло муж унес с собой в новую жизнь. И к самиздату она после развода не притрагивалась. Отчасти потому, что муж доставал его по своим каналам, но главное, она повзрослела и стала понимать, что в один прекрасный день на скамье подсудимых может оказаться человек, чья вина будет состоять только в том, что он читает те же самые запрещенные тексты, что и она. Вероятность этого далеко не равно нулю, поэтому ей, чтобы сохранить беспристрастность, главное качество судьи, следует отказаться от нелегальной литературы.
Плакала она, наверное, потому, что брак трещал по швам, а она не хотела этого знать. Это ясно, но почему память упорно подсовывает ей страницы самиздата? И почему именно сейчас…
Володя доел, торжественно сказал «спасибо» и так сложил ладошки, что Гортензия Андреевна умилилась и взяла его на руки.
Егор рассеянно поблагодарил, встал и пошел к себе, как бы пряча книгу, а старушка с Ириной как бы этого не замечали.
– Есть! Вспомнила! – закричала она, убрав тарелки в раковину. – Гортензия Андреевна, я ведь знаю эту историю!
– Какую?
– Вот всю вот эту, что вы мне только что рассказали. Простой парень в госпитале полюбил сестру милосердия благородного происхождения, но они не могли быть вместе из-за сословных предрассудков, и потому что он был рьяный коммунист, а она совсем наоборот. Потом она думала, что он сгинул в мясорубке войны и вышла за царского офицера средних лет, а когда парень вернулся, то отказалась ради него рвать святые узы брака. В результате они всю жизнь любили друг друга на расстоянии, а когда чекисты расстреляли ее вместе с мужем, парень забрал к себе их дочку и воспитал как свою. Ну что? – приосанилась Ирина. – Найдите, как говорится, пять отличий! Не исключено, что сестра Горбатенко просто подшутила над вами, пересказав содержание самиздатовского романа.
– Да? И как он назывался? Кто автор?
Ирина нахмурилась:
– Автора я точно не помню. Какое-то простое имя, то ли Николай Петров, то ли Петр Иванов. В любом случае не настоящее, сами понимаете. А назывался… А! Вспомнила! «Есть в мире сердце, где живу я»! Такое вот заглавие. Там сюжет был почти в точности такой, как вы рассказали, только романтики побольше. Когда я читала, мне показалось, что это в какой-то степени вольное продолжение «Дубровского». Только у Пушкина князь Верейский сластолюбивый старый бездельник, а в том романе герой был благородный человек.
– Тогда уж скорее «Евгения Онегина».
– Ну да, точно. Слушайте, так увлекательно было написано…
