– Могу себе представить.
Володя завозился на руках у Гортензии Андреевны, устраиваясь поудобнее. Иногда Ирина немножко ревновала его к старушке.
– Я прямо плакала, а первый муж надо мной потешался. Видите ли, я такая тупая, что не в силах одолеть великий «Архипелаг Гулаг», зато ручьем проливаю слезы над сопливым бульварным романом, где сталинские репрессии показаны недостоверно и только для антуража.
Гортензия Андреевна поджала губы:
– При всем уважении, Ира, «Архипелаг» тоже не эталон исторической точности.
– Так именно! Но речь не об этом. Я к тому, что ходил по рукам такой роман, а может, и сейчас ходит, книга-то дико интересная. Возможно, она когда-то попала к сестре Горбатенко…
– И что, Ирочка?
– И бабульке захотелось покрасоваться перед вами, рассказывая вымышленную историю, хоть на секунду поверить, что такие интересные вещи действительно имели место в ее жизни.
– Н-да? И представить себя в нехорошем свете? Уж поверьте мне, дорогая, если бы моя собеседница фантазировала, то она первая вырвала бы девочку из рук чека и уж точно спасла бы ее от голода в блокадном Ленинграде. Я думаю, все гораздо проще: вы читали книгу, написанную непосредственным участником событий, то есть Виталием Горбатенко.
Ирина засмеялась:
– У него твердое алиби. Фирменный чугунный стиль.
– Ира, это совершенно разные вещи, если хотите, два разных ремесла, – писать для публикации и писать в стол. Я думаю, Горбатенко был талантливый человек, но слишком много творческой энергии уходило у него на то, чтобы обходить острые углы и вообще не замечать огромный пласт реальности, находящийся прямо у него под носом. Невероятно трудно описывать не жизнь, а представление о жизни, причем не свое собственное, а чье-то чужое, спущенное сверху. А когда работаешь искренне, для себя, это совсем другое дело.
– Да-да, особенно когда пишешь одновременно клевету на советский строй и чистосердечное признание в подделке документов. Прямо изо всех сил стараешься осветить свое преступление во всех деталях. Нет, Гортензия Андреевна, с большими оговорками я могу еще поверить, что писатель Горбатенко создал это произведение, но что старый большевик Горбатенко позволил рукописи покинуть пределы своего письменного стола… Нет, нет, и еще раз нет.
– Что ж, логично, – нехотя согласилась старушка, – когда ты всю жизнь прожил в обществе, где тебя за неосторожно сказанное слово сажают в лагерь или психушку, не станешь раскидывать по всему городу клеветнические произведения, порочащие советский строй. Ведь тот роман порочил?
– Не то слово! В плане антисоветчины эта штука была сильнее, чем «Фауст» Гёте, – усмехнулась Ирина. – Если «Архипелаг» просто пугал как сборник страшилок и взятой с потолка статистики, то там читатель погружался в текст с головой и буквально переживал вместе с героями весь ужас репрессий. Горбатенко вроде умер в начале семидесятых?
Старушка кивнула.
– Насколько я помню, время было душное, оттепель кончилась, а гласность еще не изобрели. Только-только прошел процесс Даниэля и Синявского, а Виталий был не просто дядя с улицы, а достойный член Союза писателей, и прекрасно знал всю их грязную кухню. Он не мог не понимать, что если вскроется его авторство, то серьезные проблемы возникнут не только у него самого, но и у горячо любимого зятя и у приемной дочери.
– Ах, Ира, – Гортензия Андреевна грустно улыбнулась, – потребность рассказать правду у человека очень сильна, особенно на закате его дней.
Прошла неделя, а Сашино состояние почти не изменилось. Олеся ездила к нему каждый день к восьми утра. В это время у медиков начинался рабочий день, и ей не приходилось подолгу ждать под дверьми реанимации, чтобы отдать свежую порцию протертого супа и компот. Она немножко познакомилась с персоналом, знала, кто добрый, кто суровый, какой врач подробно расскажет о состоянии пациента и подбодрит, а какой хмуро бросит «без перемен» и пойдет себе дальше.
Самое трудное испытание – сообщить детям о болезни отца – было пройдено. Олеся сказала им, что приезжать пока не нужно, состояние стабильное, а в реанимацию все равно не пускают, но втайне надеялась, что дочь ослушается и все-таки примчится поддержать мать. Сына на службе не отпустят, а дочь могла бы приехать без особых проблем. А может, и нет, может, у нее ситуация такая, что не вырваться, она взрослая, и докладывает матери далеко не обо всем.
А если уж быть совсем честной самой с собой, то надо признать, что поддержка ей не нужна. Она знает, что делать, и справляется сама.
Теперь Олеся снова вставала в половину шестого, как раньше, когда нужно было покормить завтраком и собрать в школу и на службу всю семью.
Протирая суп через сито, она вспоминала те времена, когда готовила не для умирающего в реанимации человека, а для здорового мужчины и двух счастливых детей. Как варила манную кашу в двух разных кастрюльках, в одну из которых добавляла какао, а потом выкладывала на тарелки попеременно то из одной то из другой, чтобы получались концентрические круги. Дети обожали эту кашу и называли зеброй.
