– На самом деле тебе не нужны эти вещи, Сибил. В действительности тебе нужно что-то другое. Но оно всегда кажется таким далеким, правильно? Настолько недостижимым, что ты начала присваивать мелкие предметы, которых у тебя быть не должно.
Мы говорили о моей матери и о том, что я по ней скучаю. Для отца все было ясно: она ушла, следовательно, все случившееся – целиком и полностью ее вина. Не помню, чтобы после этого он сказал о ней хоть одно доброе слово. Не помню ни одного своего разговора с ней по телефону, о котором он бы не отпустил презрительного комментария. Ни одной встречи, от которой он бы не пытался меня отговорить – нередко успешно. Он очень гордился моими успехами и хорошими оценками – чего еще мне надо? Да, чего? Однако об этом психолог больше не захотела со мной говорить, и я сообразила, что, возможно, она не совсем объективно исследовала причины моего психического заболевания. Все-таки платил ей мой отец.
С того дня изменились три вещи.
Психотерапия стала бесполезной, потому что отныне я знала, что от меня желали услышать; что нужно сказать, чтобы на меня поставили штамп «Выздоровела» и оставили в покое.
Я стала воровать редко и больше не попадалась. На всякий случай каждый день упражнялась в маленьких хитростях и достигла такого уровня аккуратности и ловкости, что могла бы стащить кольцо с пальца королевы, а она бы не заметила.
И не говорила больше ни слова. Ни единого. Пока не начала встречаться с Тристаном и рано или поздно мне не показалось, что я больше не могу от него это скрывать.
От Тристана, который заботился обо мне. Который следил, чтобы такого больше не случалось. Который взял контроль в свои руки.
Это было чувство освобождения… и одновременно совершенно неправильное. Потому что с каждой крупицей ответственности он отнимал у меня частицу меня самой, пока в конце концов не осталась полностью опустошенная Сибил Фолкнер.
Лучшие оценки. Идеальный маникюр. Не забывай улыбаться. Всегда все с хештегом
Оглядываясь назад, я удивляюсь, как продержалась почти два года. Пока не начала сомневаться, что хочу этого. Всего этого. Опеку Тристана. Жизнь под постоянным давлением ожиданий отца. Юриспруденцию, потому что логично ведь работать в фирме, на двери которой и так уже написана моя фамилия.
Эту идеальную жизнь, в которой ты не можешь упасть. Потому что висишь на ниточках. Или на цепях.
Я поняла, что должна буду их перерезать.
Но потом потеряла Тристана в толпе в «Harrods», и стоило мне всего на миг остаться без присмотра, как все началось сначала.
Как сейчас. Как будто между этими событиями не прошел целый год.
– Я хочу, чтобы ты ушла, Эмили, – твердо произношу я. – Мне нужно все тут уладить. Это моя вина, только моя. Я взяла браслет и ужасно сожалею.
Она тяжело сглатывает.
– Но зачем?
Мне всегда было стыдно это озвучивать. Как будто такие вещи легче контролировать, если не называть их своими именами. Но очевидно, это большая глупая ошибка. А теперь уже все равно.
– Я клептоманка.
Эмили не уходит. Вместо этого она молча берет меня за руку. Я бы не смогла описать, сколько всего сейчас чувствую. Стыд, страх, отчаяние, так как скоро Седрик обо всем узнает, причем хуже всего то, что я притворялась перед ним, будто со мной все в порядке. Притворялась стабильной. Той, кто протянет ему руку, вместо того чтобы утянуть за собой.
Однако в груди едва заметно покалывает от приятного ощущения: меня не бросили, а утешают.
– Полагаю, процедура вам известна, – не моргнув глазом говорит детектив. – Я запишу ваши персональные данные, вы получите запрет на посещение на год. Также вам будет необходимо оплатить сбор за обработку данных в размере ста фунтов. В таком случае мы готовы отказаться от вызова полиции, которая выведет вас из здания в наручниках.
Я заставляю себя дышать. Если на меня напишут заявление и вынесут приговор, это покончит с новой работой, с новой жизнью… с Билли, которая это сделала.
– Могу я расплатиться кредитной картой? У меня нет с собой наличных.
– Похоже на то, что у меня тут есть кассовый аппарат? – лаконично отзывается он. – Только наличные, причем немедленно.
– Можно мне быстро дойти до банкомата?
– Ну да, конечно. – Каждое слово сочится иронией. – Можете позвонить кому-нибудь.
– Хорошо. – Я с трудом держу мобильный в руке, ошибаюсь, пока ввожу PIN-код. Кому мне, черт возьми, звонить? Пальцы летают над дисплеем, и телефон набирает номер Седрика быстрее, чем я успеваю задуматься, как буду ему это объяснять.
Раздается несколько длинных гудков. Включается голосовая почта.
– Седрик, пожалуйста, перезвони мне. – И прости меня, если сможешь!
– Попробую набрать маме, – говорит Эмили, но потом разочарованно опускает свой айфон. – Черт. Седди с мамой собирались съездить на кладбище к нашим бабушке и дедушке. Мама не разрешает там пользоваться телефонами.
