– О чем бы ни шла речь, естественно, Билли и ее отец могут здесь поговорить. У вас все нормально? Тогда почему вы едете обратно? Разве вы не собирались на демонстрацию?
Пока Эмили снова печатает, Седрик останавливает машину на обочине.
– Если хочешь, я сам позвоню ему и скажу это.
– Ты не обязан. Он… – Он с легкостью наорет на тебя так же, как орет на меня, ответила бы я, однако Седрик меня перебивает.
– Знаю. Но все равно хочу. Можно? Мне хочется хоть сделать
Ты и так много делаешь. Я кладу ему в ладонь свой смартфон. Будем откровенны: папа все равно бы не приехал, если бы я ему это предложила.
Седрик нажимает на номер и подносит трубку к уху.
– Хей, – говорит он сразу после того, как папа громко рявкнул ему в ухо: «Сибил!»
Не думаю, что с Уинстоном Фолкнером когда-либо прежде здоровались лаконичным «Хей». В этих трех буквах ощущается скауз. Вероятно, этим и объясняется последовавшая далее тишина, которой Седрик спокойно пользуется, как будто на то и рассчитывал.
– Билли к вам не приедет. – В его голосе звучит уверенность, в которую мне хочется укутаться. Какое-то время он слушает, после чего произносит: – Можете ругаться дальше, но тогда я положу трубку и перезвоню вам позже. Либо позвольте мне кое-что вам предложить. – Он слушает. Расслабленно. С четвертьулыбочкой. – Приезжайте через час на Джозеф-лейн, 18. Там вы сможете поговорить с Билли. Причем
Седрик завершает звонок, выключает телефон и протягивает его мне.
– Думаю, он приедет.
Я делаю вдох и очень медленно выдыхаю. Сердце дико колотится.
– Не бойся, – просит Седрик. – Все будет хорошо.
Но вот тут он ошибается. Очень сильно.
Потому что, прежде чем разобраться с отцом, мне предстоит справиться кое с чем потруднее.
Мы проезжаем мимо грязного верного коричневого Гомера, который, как всегда, стоит у дороги. «Мини» сворачивает на подъездную дорожку, и еще до того, как колеса останавливаются, Эмили начинает ерзать на заднем сиденье, чтобы Седрик быстрее ее выпустил.
– Я принесу тебе лед, приложишь к синяку, – говорит она Седрику, а тот ворчит в ответ:
– Пожалуйста, постарайся сделать так, чтобы мама сразу не вышла, ладно?
Она кивает с заговорщицким видом, дожидается, пока он снова сядет на место водителя, и закрывает дверцу. После чего идет к дому, на ходу вылавливая из сумочки ключи, и поднимается по ступенькам к двери.
Мы остаемся одни в крошечной машинке, и я уже не знаю, что чувствую, потому что кипящие внутри меня эмоции не согласуются между собой. Седрик слишком близко и слишком далеко. Мне как будто жутко холодно и одновременно жарко. Бездонная тьма будто ослепляет. Меня будто переполняет мужество – такое необычайное мужество, что становится страшно.
Салон автомобиля как защитная капсула, отделяющая нас от мира. Я не могу не чувствовать себя в безопасности рядом с Седриком. И несмотря на это, я еще никогда так сильно не боялась. Никогда. За всю свою жизнь.
– Я ворую, – произношу я. Два неожиданно четко прозвучавших слова разрывают тихий вязкий туман всех его незаданных вопросов. Они должны погрузиться в него, расплыться и раствориться, но этого не происходит. Потому что они острые, как клинки.
– Я ворую вещи. Маленькие блестящие вещи. Которые мне не нужны. Которые я, как правило, даже не хочу, но все-таки почему-то ворую. Я постоянно желаю того, что не могу получить.
Папу, который меня любит. Работу в музее. Седрика.
Это всегда именно то, что я не могу получить.
– Я…
Проклятье. В прошлый раз было легче. Тогда меньше было поставлено на кон.
– Я клептоманка.
– О’кей, – говорит Седрик, и это звучит как вопрос. – Это… черт, Билли. Я понятия не имел.
По его взгляду я догадываюсь, что сейчас творится у него в голове. Наверное, он вспоминает мою шутку про кражу позвонка. Или мое признание о том, что я вечно хочу того, что не могу получить. Или ловкость, с которой я обманула его с палочкой от мороженого.
– Почему?.. – осипшим голосом начинает он. – Почему я об этом не знаю?
Потому что тебе нужен кто-то несломленный, думаю я. А я так хотела бы стать той, кто тебе нужен.
– Ты могла бы мне сказать. Ты все можешь мне сказать.
Все так говорят. Но если отнестись к их словам серьезно, то очень быстро понимаешь, что эти фразы – пустая оболочка. Психические отклонения определенно перестали быть табу, как во времена наших родителей. Но клептомания – нечто иное. Клептоманы вредят другим. Они берут то, что им не принадлежит.
Они были и есть, паршивые, гадкие воры, которые прячутся за диагнозом.
– Билли, скажи что-нибудь.
– Я собиралась тебе признаться. Но думала… – Не играет ведь никакой роли, что я думала, будто справилась с этим. Оставила в прошлом. Я ошибалась. Оно не мертво, не похоронено, шло за мной по пятам, всегда прямо у меня за спиной, очень близко.
