Причина остаться полностью

– Твое здоровье! – объявляю я и удаляюсь с метлой в другой угол кафе, чтобы не дать себе угрожающе направить ее ручку на Седрика и потребовать немедленно сказать мне, чего он хочет на этот раз. Второй ночи без обязательств не будет, и точка. Потому что первая была слишком прекрасна.

Пока я подметаю, двое моих последних клиенток, похоже, осознают, что пора уходить. Я рассчитываю их и тороплюсь к прилавку, чтобы закрыть кассу, однако ошарашенно застываю, потому что Седрик уже не сидит на табурете, а стоит перед мойкой и протирает только что вымытый стакан.

– И как это понимать? – в недоумении спрашиваю я.

Он забирает у меня с подноса посуду последних гостей и опускает в мыльную пену.

– Я помогаю тебе закончить быстрее.

– А-а-а. – Все поверхности за барной стойкой только что протерты и блестят от влаги. – Ты не обязан. Сам знаешь. Но… Спасибо.

Раздается звон колокольчиков, когда девушки уходят, а я, слава богу, спохватываюсь, что все еще стою неподвижно, и как раз вовремя, чтобы ситуация не стала неловкой. Поспешно открыв кассу, начинаю подсчитывать выручку.

Почему мне никогда не приходило в голову, что есть что-то сексуальное в парнях, моющих посуду? Он закатал рукава рубашки до локтей, и по предплечьям стекает пена.

Я ошиблась четыре раза до того, как Седрик закончил мыть и протирать последний стакан. Затем он взял тряпку и невозмутимо направился к недавно освободившемуся столику, чтобы его протереть, а я пялюсь ему вслед и упускаю возможность досчитать чертовы деньги, пока не сошла с ума от его близости.

– Отнесу выручку в сейф, – бормочу я, когда он возвращается, и тут же протискиваюсь мимо него и ухожу в офис, где на всякий случай еще раз все пересчитываю, прежде чем открыть и потом запереть кодовый замок. Мюриэль всегда приходит только поздно вечером, чтобы забрать деньги и внести на счет через банкомат. Перед тем как идти обратно, бросаю взгляд в зеркало на шкафу и издаю беззвучный стон. Седрик выбрал идеальный день для внезапной атаки. Утром я даже не накрасилась, а в обед испачкалась тестом, когда пекла панкейки. Ну и за день мой вид не стал лучше. По меньшей мере, сейчас можно снять фартук и наскоро расчесать волосы руками. Как будто это что-то исправит. Они пахнут жиром из фритюрницы, но… о нет, Седрик Бенедикт, я еще не настолько отчаялась, чтобы ради тебя брызгать дезодорантом на волосы.

– Итак, – говорю я, слегка запыхавшись, когда возвращаюсь за прилавок, где Седрик снова сидит на табурете, как произведение искусства на выставке, и скромно улыбается. – Я вроде бы готова.

– Можно только песня сначала доиграет? – просит он. – Целую вечность ее не слышал.

Я лишь сейчас замечаю, что радио еще работает. Звучит трек «Billy Talent», который ему, видимо, очень нравится, и его просьба неожиданно напоминает мне, как я сама часто продолжаю сидеть в машине, хотя уже приехала, чтобы дослушать хорошую песню, а иногда и чтобы узнать, какую включат следующей.

Так мы ждем конца песни, Седрик – сидя за стойкой и погрузившись в музыку, а я – стоя рядом.

Когда мелодия стихает, я выключаю радио и тоже сажусь на табурет – через один от Седрика.

– О’кей. – Я делаю глубокий вдох и выдох. – И все-таки зачем ты здесь?

– Чтобы попросить прощения, – без промедления отвечает он. – Потому что был идиотом.

– Козлом.

– Что?

– Ты так написал. Козел. Про себя.

– Билли. – Он тихо смеется, чем вызывает у меня подозрения, потому что выглядит таким уверенным, расслабленным и беззаботным. – Это было посреди ночи, и я напился.

– Ты же не пьешь.

– Нет, я не должен пить.

– Из-за лекарств, я знаю. Это указывает на… склонность к саморазрушению, раз ты все равно это делаешь? – Если бы прошлой ночью я не была такой уставшей, то сейчас бы лучше помнила разговор с Ливи. Подруга наугад предположила, с чем может быть связана проблема Седрика, и ее версия, наверное, оказалась ближе к правде, чем мне бы хотелось. Она сказала: «Вероятно, Седрик один из тех людей, которые ненавидят и презирают сами себя и неизбежно переносят эту ненависть на всех, кто проявляет к ним позитивные эмоции». И это на самом деле близко к тому, что он сам о себе говорил.

Он пожимает плечами.

– Думаю, это указывает на человеческую слабость. Но прежде чем ты начнешь беспокоиться, Билли: это была всего лишь бутылка пива.

Я скептично смотрю на него:

– А я и не беспокоюсь. Но если одной бутылки пива тебе достаточно, чтобы в два часа ночи слать мне сентиментальные сообщения, то, пожалуй, мне все-таки стоит начать волноваться.

– Бутылки пива и «Ципралекса», – поправляет он. – А главное…

А? Главное? А ГЛАВНОЕ ЧТО?

Я очень стараюсь не дать ему заметить по моему виду, что творится у меня в голове. Наверняка у меня сейчас почти такое же выражение лица, как когда я вернулась домой после первой в своей жизни вечеринки. Я знала, что не курила, ничего не употребляла и не пила. Но отец с испытующим взглядом вышел мне навстречу в коридор.

– И что? – переспрашиваю я и чувствую себя героиней, так как не запищала и не закашлялась.