Мысленно передав привет однокурсникам (без извинений), я решаю сегодня отказаться от душа. Мне нужно доказательство того, что она была у меня. После кофе и затянувшегося поцелуя она ушла в моих удобных спортивных штанах и одном из моих худи и оставила меня с уверенностью, что еще вернется.
Пока она едет домой, чтобы переодеться, а потом отправиться на работу, я наливаю себе второй кофе. Глотаю половинку «Ципралекса» и снова чувствую себя странно, принимая антидепрессанты в состоянии эйфории.
Доктор Рагав настоял на том, что мы будем отменять их медленно и четко по плану. «На этот раз никаких выходок в стиле камикадзе». Цитата. Я с ним согласился.
Это не первая попытка отказаться от лекарств; но за довольно долгое время первая, в которой я уверен.
Пришло время справиться с некоторыми вещами, по меньшей мере попробовать.
Начинается утренний выпуск новостей, я выключаю звук и отворачиваюсь от телевизора. Не дам испортить мне день с самого утра! Если я действительно настроен обходиться без медикаментов, то рано или поздно придется справиться и с новостями. Пусть мне до сих пор непонятно, как половина человечества не приходит в отчаяние от условий жизни второй половины. Не в первый раз набирает силу мой внутренний голос, который твердит: «Хочешь привыкнуть к войнам, голоду, невыразимым страданиям, пыткам и угнетению? Собираешься терпеть все это? И считаешь, что это здоровое поведение? Насколько же ты болен?»
Но, эй, это ведь реальность. Либо смирись, либо сломайся, выбора тут нет.
Но сегодня я отворачиваюсь. Бегущая строка, которую я увидел краем глаза, сообщает о кораблекрушении в Средиземном море.
Твою мать, Седрик.
Не играй в героя.
Просто отвернись.
От. Вер. Нись.
Я концентрируюсь на дыхании. Концентрируюсь на «
Отвлекись.
Кофемашина.
Скоро пройдет.
На островке еще стоит стакан Билли из-под латте макиато, и в моем воображении она вновь появляется на том же месте, в одних трусах и длинной футболке, волосы растрепаны после сна и моих рук, кожа теплая, мягкая и приятно пахнет.
Мысли о ней помогают.
В крайнем случае сделаю шаг назад. В крайнем случае опять повысим дозу. В крайнем случае, может, она смирится с парнем, который реагирует на новости паническими атаками и не испытывает оргазма. Если у нее получится с этим жить (а зная ее, думаю, так и будет), то и у меня тоже. Я успокоюсь. Пройдет!
На дисплее смартфона светятся два пропущенных звонка от мамы. Я нажимаю на ее номер, включаю громкую связь и кладу кошачьей еды в миску. Чарльз Вейн смотрит сначала на меня, а затем на кусочки влажного корма с одинаковым отвращением во взгляде, ну или, возможно, я к нему несправедлив. Из-за пустой глазницы и наполовину оторванного хвоста он не самый симпатичный кот в Ливерпуле, вероятно, даже самый страшный, но, хотя он и выглядит вечно обиженным, похоже, ему нравится наша совместная жизнь, иначе он не возвращался бы по доброй воле после прогулок.
– Или, мой старый друг, там тебя просто никто не кормит такой чертовски вонючей едой?
– Седрик?
Я смеюсь. Мама незаметно взяла трубку, наверно, как раз в тот момент, когда моя кофеварка вылила последнюю порцию молока в стакан.
– Доброе утро, мам. У вас все хорошо?
– Да, надеюсь, у тебя тоже. Что там у тебя воняет?
– Я кормлю кота, – объясняю я и осторожно бросаю взгляд на телевизор. Котировки. Наконец-то.
– Сладенький! Почеши ему за меня животик.
– С ума сошла? Мне еще нужны мои пальцы! Но я передам ему привет от тебя, когда он будет в подходящем настроении. Чем занимается Эмили?
Следует короткая пауза, которая подтверждает, что мама звонила из-за нее.
– Тем же, чем и всегда. Читает газеты, читает книги, читает свои блоги. А если не читает, то делает уроки.
Я вздыхаю:
– Мам. Она просто скорее Гермиона Грейнджер, а не Пеппи Длинныйчулок. Не все дети выходят на улицу поджигать мусорные баки. Кроме того, это бы тебе тоже не понравилось!
Мне слышен ее тихий смех, но такое ощущение, что на нее давит что-то, от чего ей не удается освободиться. И я могу ее понять. Когда у тебя ребенок с депрессивным расстройством, начинаешь видеть демонов там, где их нет. В этом суть страха – то, чего ты боишься, нависает над тобой, караулит за каждым углом и пользуется мгновениями твоей невнимательности, чтобы напасть из ниоткуда.
В маминой паранойе по поводу того, что Эмили тоже может быть или стать психически нездоровой, есть и доля моей вины, но она далеко не так велика, как доля Люка. Свободная рука сама собой сжимается в кулак. Чарльз тыкается головой мне в голень и трется о ногу мехом.
Спасибо за заземление, приятель.
– Между тем, чтобы просто сидеть дома и чтобы домой тебя возвращала полиция, очень много промежуточных стадий, – возражает мама с добрым упреком в голосе.
– А разве в нашей семье когда-то что-то делалось не на максимум?
Она смеется:
