– Я тоже не идеальна. – Собственный голос кажется мне тонким, тихим и прерывающимся.
Седрик лишь улыбается в ответ.
– Нет, это не так. Ты себе даже не представляешь, насколько идеальна для меня.
Он нежно меня целует, и мысли начинают отчаянно биться в многочисленные стены в моей голове.
Отель, белоснежное здание в стиле ар-деко со множеством стеклянных фасадов, обходится нам в целое состояние, и я клянусь, что завтра верну Билли все деньги, все-таки мы здесь только из-за меня. Она по большей части молчит, однако это неудивительно с учетом того, что я сейчас на нее вывалил.
Комната обставлена просто шикарно: пушистые ковры, мягкое, словно маслянистое, освещение, гигантская кровать с кучей подушек и панорамное окно с видом на море и небольшой маяк на далеко уходящем в море пирсе.
Завернувшись в белый банный халат и с тюрбаном из полотенца на голове Билли выходит из душа, останавливается возле меня у окна и своим ароматом Билли и мыла заставляет меня дышать глубже.
Проклятье, я совсем потерян. Или, может, не так зачерствел, как раньше думал. Потому что после всего, что произошло в течение этого вечера, вынужден себе признаться, что чувствую облегчение. Как будто на незарастающую рану в моей душе нанесли исцеляющий бальзам.
Я обнимаю ее и прижимаю спиной к своей груди. Какое-то время мы вместе вглядываемся в эту странную, нереальную, непостижимую ночь, за которую столько всего произошло.
У нее подрагивают плечи, и сначала я думаю, что она плачет, но Билли лишь тихонько посмеивается:
– И
– Если оставляешь себе шанс вернуться, то да.
– Это не шанс. Нам придется. Если останемся тут, то послезавтра разоримся.
Так здорово смеяться вместе с ней, особенно потому, что совсем недавно это казалось невозможным. Возможное явно изменило свои границы, думаю я и решаю запомнить это предложение для новой песни. Песни только для меня и Билли, которую больше никто не услышит.
– В своей бесконечной мудрости провозглашаю еще кое-что. – Билли выворачивается из халата, так что в моих руках внезапно остается только пушистая махровая ткань, в то время как она, обнаженная, обходит меня и ныряет в кровать под одеяло. – Пора спать.
Я не заставляю ее ждать, и она устраивается на животе, прильнув к моему боку под шелковым одеялом, и замирает, пока я поглаживаю ее по спине. У меня в голове играют последовательности нот, которые я не узнаю. Вероятно, из ненаписанной песни. Вероятно, из новой.
– Кстати, у меня все еще день рождения? – спрашивает Билли.
– Уже час как прошел.
Она наполовину переворачивается, прижавшись спиной к моей груди, а попкой – к моим бедрам.
– Но у меня осталось право загадать еще одно желание?
– Любое.
Она тянется руками назад, запускает пальцы мне в волосы, гладит кожу головы, спускаясь к шее, и у меня по спине пробегают одновременно горячие и холодные мурашки. Движение ее руки почти случайно перемещает мою ладонь ей на грудь. Ее бедра мягко и вместе с тем требовательно покачиваются на моем начинающем твердеть паху, предельно ясно выдавая ее желание еще до того, как Билли шепчет:
– Займись со мной любовью сегодня ночью.
Ничего, абсолютно ничего в этом мире я не сделал бы с бо́льшим удовольствием. Однако…
– Не думаю, что…
Не разрывая моих объятий, она поворачивается ко мне.
– Седрик, мне все равно. Будь во мне и не двигайся. Нам необязательно делать что-то еще. Я просто хочу почувствовать, что ты рядом. Сильнее, чем когда-либо.
– Не думаю, – заново начинаю я фразу, – что у них здесь где-нибудь есть презервативы.
От облегчения у нее вырывается приглушенный смех, и Билли протягивает руку к тумбочке, на которой стоит ее сумка.
– Я уже давно не выхожу без них из дома.
Меня возбуждают эти несколько слов и их смысл.
– Почему? – низким голосом полушепчу я.
– Потому что жду этого. Все время. Каждый день.
