На кухне Корчев достает старый разделочный нож, выбивающийся из стильных комплектов утвари, давно ждущий исключения, и в интеллигентной руке Корчева нож выглядит почти неприлично. Корчев надевает перчатки латексные, респиратор универсальный, комбинезон одноразовый ограниченной защиты, давным-давно присвоенный со склада СИЗ, кроссовки старые прогулочные с расплавленной на газовой горелке подошвой, ждущие ходьбы по делу, требующему смазанных следов, и на них – прочные бахилы. Корчев притворяет за собой дверь, поднимается по пожарной лестнице к соседям, неся в руке окурок, звонит, ему открывают, он показывает небритому мужчине в тельняшке окурок, затем медленно, чтобы мужчина успел осознать и отшатнуться, Корчев делает выпад ножом с одновременным выпадом ноги, и еще раз, и прикрывает пяткой дверь. Так спартанский гоплит делал бы китайскую гимнастику цигун.
Поступательно Корчев тычет ножом в соседа, пока тот кричит и пятится. Появляется второй мужчина, собутыльник, и застревает в дверном проходе, куда отступает первый. Не столько ножом, сколько уверенными будничными движениями Корчев сгоняет обоих в угол, как овец. Используя мышцы плечевого пояса, широчайшие, порхая бабочкой и избегая напряжения кисти, Корчев движется с грацией рапириста минимум первого разряда и оказывается нетронутым. Он убавляет громкость музыкального центра безворсовой тряпицей, ею же притворяет дверь за собой, спускается по пожарной лестнице, ведь в лифте работает камера. Он давно знает, как избавится от кроссовок, СИЗ, одежды, ножа, тряпицы и как, разбудив дочь шуруповертом при сборке стеллажа, закрепит алиби: он не покидал квартиру. Немало пользы производит и Гульназ, которая начинает делать уборку на этаже. Корчева смущает только, что на подоконнике у балкона соседей он заметил початый блок «Кента 4», а «Винстона» не было. Дочь его, конечно, считает, что всем не мешало бы расслабиться и ловить кайф от лета, а папе знать о том, что она курит, – это лишний стресс.
В сотый раз различив сквозь «Угонщицу» Ирины Аллегровой крики соседей, которых ныне, по правде, немало истыкали ножом, репетитор по вокалу Света Томинова решается отомстить. Она вяло поправляет ученика Лешу Шифтина. Тот на хроматической распевке вечно фальшивит на полтона в первой октаве. Леша Шифтин, как и положено подрастающему баритону, мечтает брать грудью верха теноров и петь как минимум рок-арии, в чем Света Томинова сомневается. Она вообще думает, что юноша в лучшем случае дойдет до средней руки ресторанов и корпоративов, благополучно сделав карьеру в менеджменте чего-нибудь… ну… менеджерского. Ее немало раздражают и образцы вокала, с которыми носится Шифтин, умоляя научить его петь не хуже. Взять, к примеру, гениального эксцентрика Майка Паттона, что распевается на шесть с половиной октав, имитирует крики птиц, визги зомби, чередует тувинское горловое, бельканто, рэп и кантри, а Света Томинова терпеть не может, когда ей предъявляют уникумов, которые выбиваются из ее картины мира. Томинова говорит Шифтину, что невероятным диапазоном обладает и юный Димаш Кудайберген, демонстрирующий академическую школу, посмотри, какой контратенор, и арии в репертуаре очень за душу берут. Но Шифтин снобски заявляет, что Димаш – гламурный нарцисс, чей удивительный голос нейтрализуется общей пастеризованностью вокального шоу, выдержанного в духе «Голоса», это лишь караоке для агонизирующих в блаженстве китайцев, легкоусвояемая имитация искусства музыки и уж лучше баритон Шифтин будет музыкальным животным Паттоном, работающим на инстинктах, чем Димашем. На этом месте Света Томинова просит Шифтина спеть куплет и припев из «Делайлы» Тома Джонса. Шифтин предсказуемо лажает на третьем why в оригинальной тональности. «Ась, высоковато?» – непедагогично издевается Томинова.