Я оторопел, т. к. не мог и предположить, откуда все это взялось у Александры Федоровны, – тем паче что я никогда ни единым словом не обмолвился в наших беседах об этих, столь значимых для меня предметах. Но ведь и я безо всякого с ее стороны повода только что напомнил Сашке о ее родителях? Которых практически никогда не видывал.
– /…/ Я сейчас читаю «Грозовой перевал» Бронте. На улице купила; впервые лет за пятнадцать принесла в дом новую книжку. Там герой вроде тебя, Колька. Восемнадцать лет живет с призраком. Только он – всего восемнадцать, а ты – в два с половиной раза дольше. Но мы же с тобой выбрали жизнь, да, Колька?
В этом будто бы риторическом, ничего не значащем, родом из каких-то забытых книг – и забытых же насмешек над ними – вопросе, если он был поставлен Сашкой в разговоре со мной, бесспорно наличествовал самый прямой, значимый для нас, линейный смысл. Т. е. на него позволительно было ответить: «не знаю», «да», или «нет», но при одном необходимом уточнении. Как следует понимать эту самую выбранную нами жизнь,
Все это, конечно, было несущественно, тогда как жестокая, а правду сказать – глупая подначка с призраком меня крепко озадачила. Сашка Чумакова не щадила Кольку Усова, потому что обстоятельства наши пощады не предусматривали. Такой составляющей в них не содержалось. Но в этих обстоятельствах также не предусматривалось и возможности оскорбительных уподоблений, не только помысленных, но к тому же и произнесенных – вслух.
Казалось, ни один из нас не был бы в состоянии воспроизвести в себе нечто подобное, вычитать из чужой книги какой-то хамский, глумливый намек на мою опорную, присносущую верность – намек, пригодный на то, чтобы вдруг обратить его на самого Кольку Усова и рикошетом – на Сашку Чумакову.
– Всё, Сашка, – разговор надо было подсекать. – Целую… – Я предполагал еще добавить: «…обожаю, беру за хвост и провожаю», но мне этого не позволили.– Ну давай, целуй-целуй, – пробормотала Александра Федоровна, – целуй, раз взялся.
В редакции все обошлось как нельзя лучше.
Чуть только я, отзываясь на произнесенное «Как у тебя вообще, Николаич?», заговорил о своем самочувствии, Марик уставился на меня, выражая высшую степень нарочито соболезнующего недоумения: он, очевидно, догадался, что я намереваюсь ему сообщить, – и, не дослушав моего «к сожалению, не поеду…», подхватил – встык, но не перебивая: «Дед, кто не спрятался, я не виноват».
Об исходном, первоначальном смысле этой фразы я мог лишь подозревать: ясно было, что здесь приведена какая-то расхожая цитата. После минутного замешательства выяснилось, что я убрался в эмиграцию прежде, чем на экраны вышла знаменитая мультипликационная лента, названия которой мне запомнить не удалось; один из героев ее и произносит эти забавные слова.
– Товарищ, не в силах я вахту стоять, – пробовал и я найти умеренно шутливый тон, при котором никакая враждебность, а тем более разрыв отношений оказались бы невозможными, – в котлах моих больше нет пару…
– Кому и зачем ты это говоришь?! – воскликнул редактор. – Кому нужно это твое гонево? Николаич! Там, где тебя нет, там тебя нет, – предложил он мне еще одну, не совсем понятную словесную формулу. – Ты же вроде еще хотел каких-то твоих навестить…
Я не нашелся, что ему ответить.
Редактор также замолк, продолжая неодобрительно, на разные лады, играть глазами; он то таращился на меня, то прищуривался, всячески давая мне понять, что лишние хлопоты, в которые я ввожу его своим поведением, ему совсем не по нраву. Но как-то вдруг все в нем переменилось. Его пухлая, как говорится, мучнистая, модно покрытая белесой седоватой щетиной физиономия неравномерно порозовела. Он взялся за рот и щеки ладонью, столь же пухлой и даже сходного окраса, поднял брови – и весело фыркнул.
– Упускаешь ты шанс, Николаич, но… – и Марик, оставив физиономию в покое, залихватски прихлопнул обеими ладошами по столу. – Но! Передаешь этот шанс по начальству. Сиди, дед, и оздоровляйся. А вот я слетаю.
Я тотчас рассыпался в благодарностях. Но редактор, по-видимому уже не прислушиваясь ко мне, с отвлеченной усмешкой, хотя и достаточно целеустремленно, вполголоса лепетал:– Не парься, Николаич. Егупецких твоих конкурентов я переориентирую писать для их языковой редакции, там сейчас бабла немерено. А я вместо тебя втихую расслаблюсь, Николаич. Сам-то не поведешься? В твоих краях теперь качественный секс-ресурс, восточноевропейский Таиланд. Как в
